Русский художник куинджи. Архип Куинджи – биография и картины художника в жанре Реализм, Импрессионизм – Art Challenge

Русский художник куинджи. Архип Куинджи – биография и картины художника в жанре Реализм, Импрессионизм – Art Challenge

Впервые услышав в юности про зелёную луну Куинджи, я был взволнован – наверное, мне передались чувства человека, рассказавшего о ней. Спустя несколько лет я увидел картину воочию, и, что случается редко, ожидания совпали с реальностью. «Лунная ночь на Днепре» – так называется это полотно, появившееся накануне великих потрясений.

Всего через несколько месяцев будет убит император Александр Освободитель, и с этого времени начнётся разрушение державы. Не знаю, ощущал ли Архип Иванович тот гул, то дрожание земли, которое предшествует землетрясениям. Мне кажется, да – его картина была каким-то тихим, но точным словом, которое он попытался сказать своей родине. Людей на полотне нет, а главное в образе – не река (дивный, тихий Днепр, где когда-то крестилась Русь) и не луна сама по себе, хотя лучше, чем Куинджи, она не давалась никому из живописцев. Главное – свет, дарующий покой и надежду.

Вскоре после выставки «Ночи на Днепре», достигнув пика славы, Куинджи вдруг закроет двери своей мастерской на многие годы. И когда в первый год ХХ века художник пустит людей в свой мир, что же они увидят? Светлый образ Христа в Гефсимании, всеми оставленного накануне предательства и казни.

Рождение трудового человека

После кончины Куинджи в его архиве нашли три паспорта, где значились разные даты: 1841-й, 1842-й и 1843-й. И хотя 175-летие со дня рождения Архипа Ивановича Россия празднует в этом году, отмечать его можно ещё пару лет.

Родился он в Мариуполе – городе, посвящённом Пресвятой Богородице. Греки оказались в нём по воле императрицы Екатерины, выселившей их из Крыма. По причинам не вполне понятным она решила очистить полуостров от христиан. Армян отправили на Дон. Греков – на другую сторону Азова. Вместо фамилий у них были прозвища. Отца Архипа, небогатого сапожника, все звали Еменджи – с турецкого это переводится как «трудовой человек». Но дед был ювелиром – Куинджи, или, как это ещё произносилось, Куюнджи, то есть «золотых дел мастер». Под этой фамилией и записал Архипа неизвестный канцелярист.

Крестили мальчика в Рождество-Богородичном храме Мариуполя, стоявшем в районе Карасу (Карасёвка). Это была самая старая церковь в городе – начиналась она с походного храма, привезённого из Крыма.

Архипу было пять лет, когда умер отец-сапожник, мать угасла следом, оставив сына круглым сиротой. Жил он то в семье старшего брата Спиридона, то у тётки, пас гусей и собирал кизяк. Ребёнком был крепким, мог отлупить любого сверстника. Но вот особенность его характера, можно сказать, житийная: дрался Архип только с теми, кто мучил слабых, обижал котят, щенков. Однажды, став именитым художником, он услышал упрёк, что многим даёт деньги без разбору. Куинджи ответил: «С детства привык, что я сильнее и помогать должен».

Грек-учитель, сам читавший по слогам, выучил его за медные гроши эллинской грамоте. Русской педагог не знал. Как следствие, поступив в городскую школу, Куинджи не блистал, «отдавая все силы рисованию». В 11 лет мальчик нашёл работу у хуторянина Чабаненко, имевшего подряд на строительство церкви. Куинджи ведал приёмкой кирпича, а в свободное время расписывал стены кухни, где его поселили. Хозяевам нравилось. Когда храм был построен, юный художник поступил к хлеботорговцу Аморети: чистил сапоги, прислуживал за столом. Рисовал он всё лучше, потому внял совету проситься в ученики к Ивану Константиновичу Айвазовскому, жившему в Крыму.

Вскоре перед очами великого мариниста появился задумчивый полноватый юноша в соломенной шляпе и панталонах в крупную клетку, сильно вытянутых на коленях. Жилет поверх рубахи дополнял образ юного грека. Гнать его Айвазовский не стал, предложив для ночёвок место под навесом. В качестве нехитрой платы за постель и еду велено было покрасить забор. По свидетельству одной из дочерей Ивана Константиновича, Архип очень смешил её и сестёр своей застенчивостью. Смеялись они и над его живописными опытами – мощными, яркими мазками.

Биографы Куинджи впоследствии с юмором относились к этой странице его биографии, но путешествие в Крым трудно назвать бесплодным. Нужно увидеть «Девятый вал» Айвазовского, только не на репродукции, а в Русском музее, чтобы оценить главное достоинство картины – свет, пронизывающий толщу вод. Он рождает в зрителе надежду, что история моряков, потерпевших кораблекрушение, будет иметь счастливый финал. И это не просто приём, а, скорее, то радостное видение мира, которое Куинджи перенял в полной мере.

Через два-три месяца он вернулся в Мариуполь, поступив ретушёром к первому фотографу в городе Эммануилу Апостолиди. В числе других греческих добровольцев юноша принял участие в обороне Севастополя. Когда не было боёв, много фотографировал. По словам одного историка, «особенно удались ему съёмки с облачным небом через цветные стёкла – светофильтры, где белые облака выглядели весьма ярко на фоне тёмного неба».

Спустя много лет один из петербургских художников воскликнет, посмотрев на мир через цветное стекло, что разгадал тайну живописи Архипа Ивановича. Современники над этим посмеялись – и поделом, ведь одного стекла было слишком мало, чтобы сделаться Куинджи. Но зерно истины в этом наблюдении всё-таки было.

Обучившись ремеслу, Архип и сам попытался открыть фотомастерскую, деньги ссудили братья. Но из этой затеи ничего не вышло. Двух фотографов на один Мариуполь оказалось слишком много. Так что пришлось юноше какое-то время подвизаться ретушёром в Одессе, затем в Таганроге.

На этом заканчивается его юность. Мы, впрочем, забыли главное – сказать, что в 17 лет Куинджи влюбился, первый и последний раз в своей жизни. Его избранницей стала юная гречанка Вера Кетчерджи. «Мягкий овал лица, чистая кожа, нос с горбинкой, слегка вьющиеся тёмные волосы, лёгкие тёмные брови» – так описал её один из биографов Куинджи. Среди рисунков художника сохранился портрет её отца – надо полагать, Архип не упускал ни одного повода, чтобы увидеться с возлюбленной. Но о сватовстве нищего сироты к дочери богатого купца не могло быть и речи – требовалось совершить что-то невероятное, чтобы добиться её руки. Год за годом Куинджи вздыхал и думал, как быть. Наконец выход был найден: он отправился в Петербург, чтобы стать великим художником.

В Петербурге

Сказать, что в Петербургской академии художеств Куинджи встретили с распростёртыми объятиями, восклицая: «Из Мариуполя! Надо же! Нет ли там ещё таких талантов?», было бы преувеличением. В первый год он провалился. Во второй тоже – единственный из тридцати поступавших. Экзаменаторы сказали, что не умеет рисовать. Это могло сломить любого, но не Куинджи – человека в равной степени вспыльчивого и терпеливого. Здесь нет противоречия: лишь мелочи выводили его из себя, а встретив настоящее препятствие, он воодушевлялся.

Подрабатывал по-прежнему ретушью фотографий, зарабатывая 17 рублей в месяц. Для сравнения: доход Акакия Акакиевича, бедного чиновника из гоголевской «Шинели», был вдвое больше. Архип Иванович не только никогда не жаловался, но и был весел и всем доволен. У себя в каморке работал над картиной «Татарская сакля». Полотно было выставлено в Академии и произвело впечатление. Куинджи присваивается звание свободного художника – какой-никакой, но статус.

Два года спустя он наконец осуществляет мечту, став студентом Академии. Человеку, покинувшему Мариуполь с начальным образованием, это было непросто. Но Архип Иванович справился. Первый, самый трудный, шаг был сделан. Мы сказали о нём совсем немного, но ушло на это десять лет. Куинджи двигался, как вол, медленно, но неотступно.

Его ближайшими друзьями в эти годы стали люди, имена которых знакомы почти каждому в России, – Илья Репин и Виктор Васнецов. Первый ещё не написал «Бурлаков на Волге», второй – «Богатырей», но трудились как каторжные, создавая сотни эскизов и рисунков без счёта. Впрочем, в свободное время они вели себя, как студенты всех времён и народов: спорили, как переделать мир.

Передвижники

В 1863 году в Академии случилось чрезвычайное событие, за которым Куинджи мог наблюдать лишь со стороны. Произошёл «бунт четырнадцати», ставший главой в истории русской живописи. Суть дела вот в чём. Каждый год в Академии проводился конкурс, который должен был определить лучших из лучших. Участникам, уже имевшим малые золотые медали, давали тему и на 24 часа запирали их в отдельные мастерские. За это время требовалось создать эскиз будущей картины. Обычная практика на протяжении многих лет.

Но в этот раз всё пошло не так. Вице-президент Академии князь Гагарин объявил тему – «Пир в Валгалле»: на троне бог Один, окружённый богами и героями; на плечах у него два ворона; сквозь арки дворца видна луна, за которой гонятся волки. Вдруг студенты, которых возглавил Иван Крамской, ответили, что нет, этого мы рисовать не станем. Попросили разрешение изобразить то, к чему лежит душа. Но на их пожелания внимания не обратили. Что ж, тогда выдайте нам дипломы и до свидания – потребовали молодые живописцы.

«Все?!» – воскликнул князь Гагарин. «Все», – ответил Крамской.

После чего лучшие выпускники Академии вышли из зала. Все они впоследствии стали известными мастерами, многие – академиками. Покинув стены альма-матер, молодые дарования не расстались, создали Артель художников. Спустя семь лет из неё выросло Товарищество передвижных художественных выставок. Деятельность передвижников составила целую эпоху. Окончательно утвердился новый стиль, который пришёл на смену классицизму и романтизму, – реализм.

Правда, как это всегда бывает, на смену прежним искушениям пришли новые. Многие взялись рисовать полотна, что называется, социальной направленности, бичуя «пороки общества». Началось это задолго до «бунта четырнадцати», когда Павел Федотов решил с помощью живописи показать бессмысленность человеческого существования. Последователь Федотова, Василий Перов, со своим «Крестным ходом» пошёл ещё дальше, не упуская возможности уязвить Церковь. С Перовым этот дух проник и в Товарищество передвижников.

Но этим направление, к счастью, не исчерпывалось. Немало нашлось и тех, кто боролся не за симпатии прогрессивной публики, а за подлинное искусство, обращённое к глубинам души. Крамской держался в стороне от политики, Репин сохранял чувство меры, а были ещё Шишкин, Суриков, Васнецов, Саврасов, Левитан, Поленов, Серов и многие другие, так что «бунт четырнадцати» оказался не напрасен.

Куинджи присоединился к передвижникам вскоре после основания Товарищества, и не как бедный родственник. Перед его полотнами, путешествующими вместе с передвижными выставками по городам России, народ толпится особенно густо. Вот картина «Осенняя распутица»: свет, льющийся из тумана, окутывает сиянием застрявшую в грязи телегу и избы впереди – к ним идёт мать с ребёнком, и ей предстоит миновать дерево, почти лишённое листьев… Всё предполагает, что автор хотел сказать что-то очень печальное. Но получилось это так по-христиански, столь явно в картинах присутствие инобытия, что эта печаль не гнетёт, а возвышает.

Сто золотых

В 1875 году Куинджи, оказавшись во Франции, заказал себе свадебный фрак с цилиндром. Ему сопутствует успех, он становится одним из самых известных художников в России и одним из немногих наших живописцев, вызывающих интерес в Европе. Денег теперь сделалось больше, чем Архип Иванович был в состоянии истратить, а значит, можно ехать в Мариуполь – свататься к Вере.

Их любви уже много лет, и большую часть влюблённые провели в разлуке. Существует предание, будто бы отец Веры, Елевферий Кетчерджи, поставил Куинджи условие: принесёшь сто рублей золотом – Вера твоя. Через три года Архип приехал с деньгами, но видно было, какой ценой он их сэкономил: выглядел ещё хуже, чем прежде. Купец отказал, пояснив, что Архип должен стать обеспеченным человеком, а не морить себя голодом. В то, что ему это удастся, Елевферий не верил, но все попытки уговорить дочь найти себя другого избранника были тщетны. «Если не за Архипа, то только в монастырь», – отвечала девушка. Куинджи она обещала ждать столько, сколько потребуется. И ждала.

Не знаю насчёт ста золотых, но остальное соответствует действительности. Пенелопа ждала Одиссея двадцать лет, Вера Кетчерджи немногим меньше – семнадцать…

Венчание прошло в той самой церкви, где когда-то крестили Архипа Ивановича.

Свадебное путешествие

Они могли себе позволить свадебное путешествие в любую страну Европы. Но вы никогда не догадаетесь, куда они поехали на самом деле… На Валаам.

Была осень, и пароход попал в жестокий шторм. Пятиметровые валы то возносили его, то швыряли вниз, захлёстывая судно. Шторм на озере страшнее океанского, потому что волны всё время меняют направление. Попытка спастись, пристав к Коневцу, не удалась. Двинулись к святым островам, прорываясь сквозь бурю. Пассажиры плакали и молились, но худшее ждало их впереди. На рассвете потерявший управление кораблик наскочил на подводную скалу, пронзительно затрещал, раскололся и начал погружаться в чёрную ледяную воду. Однако команда продолжала бороться за жизнь людей, спустив на воду шлюпки. В одну из них Архип Иванович буквально бросил промокшую насквозь жену. Семнадцать лет ожидания ради того, чтобы вместе встретить смерть, – это было безумно несправедливо! Прыгнув следом за женой, Куинджи схватился за весло…

Вся надежда была на маленькую Никонову бухту, не подвластную стихии. Там, в окружении поросших елями и соснами берегов, даже в самое сильное волнение на Ладоге царил покой. Шлюпка, которую швыряло из стороны в сторону, проскочила в бухту, словно опустившись в руцы Божии. Ошеломлённые, люди смотрели, как бегут к ним взволнованные монахи из Гефсиманского скита, размахивая руками. Чудом избежавших гибели пассажиров поили горячим чаем, успокаивали. На острове супруги Куинджи задержались недолго. Краски, кисти, холсты – всё утонуло при крушении. Господь словно дал понять художнику, что в этот раз он приехал сюда не работать, а молиться. И как же горячо они с Верой молились в те несколько дней, что провели на острове, как славили Бога!

Валаам

В дневниках Достоевского за 1973 год есть запись: «Я заходил на выставку. На венскую всемирную выставку… немцам что до чувств наших? Вот, например, эти две берёзки в пейзаже г-на Куинджи (“Вид на Валааме”): на первом плане болото и болотная поросль, на заднем – лес; оттуда – туча не туча, но мгла, сырость; сыростью вас как будто проницает всего, вы почти её чувствуете, и на средине, между лесом и вами, две белые берёзки, яркие, твёрдые, – самая сильная точка в картине. Ну что тут особенного? Что тут характерного, а между тем как это хорошо!»

Как же оказался Куинджи на Валааме? О, это целая история, и не только его, а всего нашего искусства.

Начиналось всё нехорошо. Недосмотрели родители младенца в деревне Репенки Тверской губернии. Он упал, повредив позвоночник, и остался хромым на всю жизнь. Случилось это незадолго до восшествия на престол императора Павла, а звали мальчика Домиант Кононов. В двадцать с небольшим он отправился в путь. Побывал во многих обителях, но, когда решил стать иноком, выбрал Валаам. Там достойно исполнял все послушания, лишь на одном споткнулся. Ему благословлено было возглавить скит Всех Святых. За полгода Домиант, ставший в иночестве Дамаскином, навёл порядок и упросил отпустить его в пустыню. Через год был возвращён обратно. Снова привёл скит в божеский вид и опять отпросился отшельничать. Так продолжалось восемь лет. Как ни пытался Дамаскин убежать от людей, они его нагоняли.

Между тем монашеская жизнь расстроилась уже во всей обители. Иные впадали в страшные грехи против нравственности, другие ни в грош не ставили церковное начальство. Был, скажем, такой инок – Порфирий. Однажды он решил отправиться по тонкому льду на соседний остров. Его попытались отговорить, но в ответ услышали: «А как же древние святые отцы ходили по водам? Ведь и я уже лёгок стал». Далеко от берега несчастный уйти не успел, раздался треск, и монах исчез под водой.

Игнатия (Брянчанинова), который был отправлен на Валаам разобраться, что там происходит, всё это ужаснуло. Некоторых иноков, по его настоянию, выгнали, кого-то перевели в другое место, а новым игуменом назначили отца Дамаскина. Он поразил святителя трезвостью рассуждений. А единственным недостатком, который нашла в нём братия, была его молодость.

Со временем новый игумен всё устроил наилучшим образом. Под его началом было много всего построено и перестроено, но особое внимание обратим на возведённую отцом Дамаскином гостиницу для гостей. Такого паломничества, как при нём, на Валааме ещё не было. В книге для гостей они представлялись каждый на свой лад. Например: «Их Императорского Величества Лейб-Гвардии гренадерского полка отставной сержант Ермил Тихонов прибыл на Валаам замаливать грехи тяжёлого запоя». Или: «Петербургский мещанин Авим Петров прибыл на Валаам дать обет не бить жены даже по праздникам». Но самым замечательным стало паломничество на остров художников, которых привлёк отец Дамаскин, создавая им все условия. Студенты Академии иной раз приезжали целыми курсами.

Куинджи первый раз отправился на Валаам в 1871-м. Вернувшись, написал работу, которая так восхитила Достоевского. О другой его картине, появившейся после второй поездки, «На острове Валааме», Илья Репин писал Павлу Третьякову: «Замечательна она ещё удивительным серебряным тоном… Очень впечатлительная вещь, всем она ужасно нравится, и ещё не дальше как сегодня заходил ко мне Крамской – он от неё в восторге».

С образами Валаама у Архипа Ивановича происходит то же, что с полотнами, посвящёнными русской деревне. Первые мгновения испытываешь печаль, почти тоску, потом льётся в душу свет, и шепчет сердце молитву, такую тихую, что не различаешь слов.

Спустя какое-то время после злополучного шторма Куинджи с Верой Елевфериевной вновь побывали на Валааме. На это раз обошлось без приключений. Отец Дамаскин к тому времени начал сдавать, ждал смерти, но благословил Куинджи напоследок от всей души.

Архип Иванович и Великий князь

Слава росла от выставки к выставке. Картины Куинджи производили столь сильное впечатление, что иные критики заявляли, что он их как-то подсвечивает – как иначе добиться такого качества изображения, такой яркости?

Разумеется, никто ничего не подсвечивал. Однажды Дмитрий Иванович Менделеев собрал у себя в физическом кабинете при университете нескольких художников-передвижников. Он хотел испробовать прибор для измерения чувствительности глаза. Так вот, Куинджи не просто показал лучший результат, его дар выходил за пределы, доступные человеческому зрению. К несчастью, из-за красок, которые оказались химически несовместимы и не выдержали испытания временем, некоторые полотна Архипа Ивановича, можно сказать, умерли. Они по-прежнему выставлены в музеях, но цвета уже не те, а с ними ушла и душа. От этого пострадал не один Куинджи, а почти все пейзажисты того времени.

Особенно жаль «Украинскую ночь», которая была выставлена в 1876 году и принесла Куинджи ещё большую славу. Позже Нестеров писал: «Совершенно я растерялся, был восхищён до истомы, до какого-то забвения всего живущего знаменитой “Украинской ночью”. И что это было за волшебное зрелище, и как мало от этой дивной картины осталось сейчас. Краски изменились чудовищно!»

Здесь, впрочем, дело было ещё и в том, что картина сильно пострадала от морского воздуха. Однажды в мастерской Куинджи появились два флотских офицера, попросив разрешения взглянуть на «Украинскую ночь». Увидев её, офицер помоложе уточнил, не продаётся ли. «Да зачем вам? – спросил Архип Иванович, улыбнувшись. – Ведь вы всё равно не купите – она дорогая». «Ну, однако?» – продолжал допытываться военный. – «Тысяч пять». – «Хорошо, я её оставляю за собой». Это был Великий князь Константин Константинович, впоследствии прославившийся как поэт К.Р. «Украинскую ночь» он взял с собой в морской поход из Петербурга в Средиземное море. По пути согласился ненадолго выставить полотно в Париже. Тургенев писал, что французов оно потрясло. Это был последний раз, когда картину видели неповреждённой.

Впрочем, даже сейчас, сильно потемнев, она всё ещё прекрасна. На ней тёмное небо в звёздах, пирамидальные тополя, залитые лунным светом хатки-мазанки. Столь же хороша другая работа, появившаяся два года спустя, – «Вечер на Украине». Обе они исполнены покоя и погружают зрителя в те времена, когда люди ещё не утратили память о рае. Наверное, что-то подобное имел в виду художник Прянишников, сказавший: «Я думаю, что такое освещение было до Рождества Христова».

Быть может, именно «Украинская ночь», ежедневное любование ею, столь сильно повлияла на Великого князя Константина, что он решил сделаться священником. Когда его крейсер, обогнув Европу, пришвартовался у Святой Горы Афон, К.Р. отправился к некоему старцу, выразив желание «приносить великую пользу в духовном сане». Подвижник, однако, как писал князь, отказал, пояснив, что «пока ждёт меня иная служба, иные обязанности, а со временем, быть может, Господь благословит намерение. Дай Бог, чтобы сбылись слова святого старца».

Священником он не стал, но пользы России принёс немало.

Великое огорчение

Хотя малороссийские сюжеты удавались Архипу Ивановичу особенно хорошо, не забывал он и русскую природу, выставив в 1879-м «После дождя» (одну из трёх картин с этим названием), «Берёзовую рощу» и ещё одну из валаамских работ – «Север». Перед «Берёзовой рощей» люди стояли часами. Когда на улице начинало темнеть, казалось, свет льётся из картины. Никто не мог понять, что происходит. Купец Терещенко заплатил за полотно семь тысяч рублей – вдесятеро больше, чем принято было платить лучшим из художников. Но далее началось сплошное расстройство.

Михаил Клодт, один из участников Товарищества, полагавший себя первооткрывателем Валаама для русской живописи, высмеял «Север» Куинджи в печати, спрятавшись за подписью «Любитель». Он отказал ему в таланте, заявив, что всё дело в особом освещении, которым живописец злоупотребляет. Михаил Архипович не обратил бы на обидные слова особого внимания, но был потрясён, узнав, что их автором является товарищ-художник.

Не зная, что делать, он с горя вышел из Товарищества передвижников. Вскоре оттуда попросили и Клодта, обвинив в зависти. Но не будем слишком суровы к этому талантливому художнику и несчастному человеку. На Куинджи он набросился вскоре после разрыва с женой и, как выяснилось, с живописью. Что-то надломилось в нём, он стал пить, «слышать голоса».

Оборвалось что-то и в Архипе Ивановиче.

«Лунная ночь на Днепре»

Наступил 1880-й. Ещё во время работы над «Лунной ночью на Днепре» пронёсся слух, что Куинджи создаёт что-то удивительное. Пошли разговоры о каких-то необыкновенных красках и иллюзионических приёмах.

Наконец состоялась выставка, весьма необычная, потому что на ней было представлено лишь одно полотно. Все окна были занавешены, освещение было электрическим, так что луч света был направлен на картину. Это усиливало эффект лунного сияния. Скромный по размеру пейзаж. Никаких грандиозных событий не изображено, ничего бьющего по нервам. Луна. Днепр. Но зрители хлынули бесконечным потоком. Очередь длинной вереницей стояла на лестнице, ведущей в зал Общества поощрения художеств на Большой Морской, а далее продолжалась на улице.

«Это невероятно, – повторяли зрители. – Нет ли тут фокуса? Не писал ли он на перламутре и золоте?» Куинджи добился всего, о чём может мечтать художник. «Отныне это имя знаменито», – признал литератор Суворин в передовой статье «Нового времени».

Молчание

В одном из магазинов продавался маленький пейзаж в тяжёлой золотой раме, где был изображён красный закат над тёмно-синей водой. Утверждали, что автор его Куинджи, и просили немыслимую сумму – 700 рублей. Архип Иванович, узнав об этом, налетел на магазинчик, как буря.

«Это самый настоящий Куинджи, – доказывал хозяин, – у меня есть удостоверение от художника». – «Я, я Куинджи! – бушевал Архип Иванович. – Это не моя работа, это мошенничество!»

Успокоился лишь, заставив незадачливого владельца подделки разорвать её. В тот момент Куинджи был самым известным художником в России. Но следующая его работа – «Днепр утром» – была спокойной и простой и уже не вызывала тех восторгов, что «Ночь». Эта относительная неудача укрепила его в мысли, что участвовать в бегах за славой и восторгами публики противно природе художника.

И он замолчал.

На тридцать лет. Больше не было никаких выставок, даже друзьям после этого много лет не показывал новых работ. Его многочисленные почитатели, потеряв терпение, стали говорить, что он полностью исписался, выдохся как художник.

Но они ошибались. Ни дарование, ни желание творить никуда не исчезли. Куинджи успел создать ещё около пятисот живописных и трёхсот графических работ, которые оценили после его смерти в полмиллиона рублей. Хватило бы на десяток-другой популярных художников. Но на долгие годы его единственными зрителями стали Господь и жена Вера.

«Небожитель»

На Десятой линии Васильевского острова Архип Иванович купил дом, точнее, несколько соединённых вместе домов, известных доныне под номерами 39, 41 и 43. Поначалу он ничего столь грандиозного приобретать не думал, но, попав на крышу этого здания, обмер.

«Я знал уже, что с этой крыши будет далеко видно, – рассказывал впоследствии Архип Иванович. – Смотрю – и точно: весь город как на ладони. Видно Исаакия, далеко видно ещё – и дома, и церкви, – и всё теряется вдали. А повернулся направо – даже море видно… А в другую сторону Смольный, а за ним леса, даль эдакая, всё тонет в дымке, всё залито солнцем. И куда ни глянешь – не оторвать глаз! Сидел я, поворачиваясь в разные стороны, вставал, опять садился и всё смотрел, смотрел… И думал: вот здесь надо поднять. Эту всю крышу, где сижу, срезать и выровнять, потом это надо сделать, как площадку. Насыпать земли, посадить деревья, тут птицы будут жить, пчёлы, ульи можно поставить, сад будет… Здесь всякие этюды можно писать, это же такая мастерская и такие виды, каких нигде нет. Всё я сидел, смотрел и думал. Да так забылся, что, вижу, уже солнце село».

В темноте пробрался по чердаку, кое-как спустился. Назавтра были торги, цену назначили, можно сказать, непосильную – 35 тысяч. Всё, что имели супруги Куинджи. Мелькнула даже мысль на время сбежать из Петербурга, подальше от соблазна. На том они и порешили с Верой Елевфериевной, ставшей к этому времени Верой Леонтьевной, так как настоящего её отчества никто не мог произнести не запнувшись. Но утром ноги сами принесли Архипа Ивановича туда, где продавался дом.

Денег на ремонт не было, и Куинджи сам сконструировал систему отопления, лично ставил замки, менял дверные ручки, сдавая одно помещение за другим. При этом с некоторых, бедных художников, плату не требовал. Себе Архип Иванович оставил, помимо одной из квартир, мастерскую и, конечно же, крышу, в которую влюбился по уши.

Поднимался он туда по лестнице прямо из мастерской. В полдень бухала пушка Петропавловской крепости, птицы слетались на крышу Куинджи едва ли не со всего Петербурга: вороны, воробьи, голуби, галки. Он крошил им французские булки и горстями разбрасывал овёс, которого уходило 30 пудов в месяц. «Они хорошо час свой знают, и все около меня тут ходят, клюют и не боятся», – с гордостью рассказывал Архип Иванович ученикам.

Как-то раз целый день ходил огорчённый: «Сильный дифтерит у голубя – тяжёлый случай!» Птица задыхалась, но художник её прооперировал, вставив трубочку в горло. Голубь ещё долго жил потом в мастерской Архипа Ивановича, как и галка со сломанным крылом, пока её не съела, к великому горю художника, чья-то кошка. В городе шутили, что стоит Архипу Ивановичу узнать, что где-то на краю города лежит больная ворона, помчится через весь Петербург, загонит лихача, чтобы успеть вовремя.

Слуг они с женой никогда не держали, пользуясь разве что услугами дворника, жили скромно, даже аскетично. И очень счастливо. Блюда готовились самые простые. Голые стены, мебель, купленная за 200 рублей на распродаже. Правда, много цветов. Самая дорогая вещь в квартире – фортепиано, на котором играла Вера Леонтьевна. Когда она садилась за него, Архип Иванович брался за скрипку – дуэт их был слышен на улице.

Летом уезжали в Крым, на мысе Кекенеиз они купили около 270 гектаров. Там росли деревья, кизил и дикий виноград. Крутой скалистый обрыв вёл к морю, каменистому пляжу, где лежал в воде большой живописный камень – Узун-таш.

А вот «вилла» была вполне в духе супругов Куинджи – шесть квадратных щитов, в которых были прорезаны дверь и окно. Верхний щит служил крышей, ночью его поднимали на шарнирах, спасаясь от духоты.

Прислуживал супругам старик-татарин. Приносил воду из источника и еду из ближайшей деревеньки: хлеб, сыр, зелень, баранину. Рыбу Куинджи ловил сам. Много рисовал, а утомившись, купался или гулял. Когда наезжали ученики, брался за преподавание. В общем, устроились они с Верой Леонтьевной в этой жизни чудесно.

Посторонний

Осенью семья возвращалась обратно в Петербург. Одним из ближайших друзей Архипа Ивановича стал Дмитрий Иванович Менделеев, помогавший искать новые составы красок. Куинджи, обладая сильным умом, вообще имел склонность к науке, Крамской называл его «глубокомысленным греком». И уж на что Менделеев был великолепным шахматистом, обыгрывая даже родоначальника нашего шахматного искусства Чигорина, но с Архипом Ивановичем справиться не мог. Единственный, кому художник проиграл все партии, был будущий чемпион мира Александр Алёхин.

Ещё одним человеком, с которым сблизился Куинджи, стал Николай Александрович Ярошенко. Талантливый пейзажист в нём боролся с прогрессивным художником, с «мотивами гражданской скорби». Вот названия самых известных его работ: «Заключённый», «Студент», «Курсистка», «Старое и молодое». С Куинджи они сблизились, потому что оба любили природу. Именно Ярошенко открыл для Архипа Ивановича горы, пригласив пожить на Кавказе. Там, у подножий Казбека и Эльбруса, Куинджи создал множество замечательных работ. Они стали бы сенсацией, продолжай он выставляться.

Дружба с Ярошенко значила для Куинджи много. Как-то раз у Репина на маскараде лишь они двое оказались без костюмов. Эти люди не выносили масок. Но в этом сходстве с самого начала таилась и опасность будущего разрыва. Он произошёл, когда обострились споры вокруг Академии, которую Ярошенко ненавидел всеми силами души, полагая, что «дело Товарищества живое, полезное, имеющее несомненную будущность, тогда как Академия художеств в своём настоящем виде – мёртвый и разлагающийся организм». Он не хотел понимать, что есть приёмы, неизбежные в педагогике, есть структура учебного процесса, которую не заменить порывами вдохновения. В ответ на требования Ярошенко порвать с Академией Архип Иванович сказал, что это невозможно, там молодёжь, там его ученики. Ярошенко негодовал и даже, рисуя Иуду, придал ему черты Архипа Ивановича, потом, правда, стёр.

Как-то в гостях у Менделеевых Николай Александрович вдруг вспомнил, что должен пойти на собрание передвижников. Куинджи захотел его сопровождать. Спустя какое-то время Архип Иванович вернулся, потрясённый, несчастный, едва не плача. О том, что произошло, говорили разное. Писательница Ольга Воронова рассказывает, что в Обществе поощрения художеств, где проводилось собрание, Куинджи уже начал снимать шубу, когда услышал: «Да куда же вы, Архип Иванович, разве вы не знаете, что товарищи решили не пускать на свои собрания никого из посторонних?» – «Ну да ведь не меня же!» – спокойно улыбнулся Куинджи.

Ответ был убийственен: «Нет, именно вас решили не пускать!»

Есть и другие версии, но, так или иначе, разрыв был полным.

Учитель

У Куинджи был замечательный педагогический талант.

Каждую пятницу его мастерская в Академии открывалась на четыре часа для всех желающих получить совет профессора Куинджи. Набивалось до 200 человек. По вечерам начиналось веселье. Морской офицер Вагнер, решивший стать художником, играл на балалайке. Имелись ещё мандолина, скрипка, гитара, под которые хором пели. Потом говорили обо всём на свете, прежде всего о живописи, но ещё и о философии, истории и многом другом. Архип Иванович считал, что талант – это замечательно, но художник должен быть ещё и мыслителем, и просто жизнерадостным, влюблённым в жизнь человеком.

В первый год обучения он редко делал замечания, просто наблюдал, осторожно пытаясь понять, к чему лежит душа ученика. Не дай Бог исказить его индивидуальность, навязав свои приёмы и манеру. Сравните работы двух его учеников – первого живописца русской Арктики Александра Борисова и Николая Рериха. Ничего общего, невозможно догадаться, что они вышли из одной мастерской. Лишь изучив человека, Куинджи начинал что-то предлагать. Иногда одного-двух победных мазков мастера было довольно, чтобы картина обрела душу. Но делал он это лишь тогда, когда юноша успевал вдоволь потрудиться, намаяться и был полностью готов к тому, чтобы усвоить урок. А разве не так нас учит Господь? Что легко даётся, то дёшево стоит, не проникает в сердце до сокровенных глубин.

Но на одном методе Куинджи настаивал твёрдо, сам его выстрадав. При написании картины не разрешалось использовать этюды, наброски, сделанные с натуры.

В этом Архип Иванович решительно расходился с реалистами. Он полагал, что лишь то, что по-настоящему запечатлелось в памяти, имеет ценность. Всё остальное может разрушить единство замысла.

Куинджи любил молодёжь, а она его в ответ обожала, распевая: «Наш Куинджи, наш Архип, он за нас совсем охрип!» Куинджи посмеивался. Он был своим ученикам отцом, и не только в том, что касалось учёбы. Любой мог рассчитывать на его помощь за пределами Академии, подчас значительную.

О благотворительности, доброте Архипа Ивановича, который тратил на себя копейки, в Петербурге ходили легенды. Рерих вспоминал: «Помню его, конфузливо дающего деньги, чтобы передать их разным беднякам и старикам. Помню его милое прощающее слово: “Бедные они!”».

Когда один из товарищей юности начал возмущаться, что Куинджи даёт большие деньги кому попало, Архип Иванович встал на дыбы, закричав: «Ты забыл, как сам был в таком же положении, когда мы с тобой питались одним хлебом да огурцами, а если попадалась колбаса, то это был уже праздник?.. Забыл? Стыдился бы говорить так… сердца у тебя нет!»

Отказывал очень редко. Как-то молодой художник попросил денег на прислугу. Куинджи растерялся: «Да зачем она вам, мы с женой обходимся».

Оборвалось его преподавание в Академии внезапно – удар был страшный и незаслуженный. Новый ректор Томишко столкнулся в канцелярии со студентом, который не знал его в лицо и не поклонился. Ректор разозлился, наорал, велел сторожу вытолкать провинившегося из помещения. Учащиеся в ответ объявили «забастовку», требуя от ректора извинений. Всё можно было бы решить миром, но шантаж, отказ учиться возмутили очень многих. Одна из учениц Академии вспоминала, как зашла за советом к Илье Репину: «“Вы не понимаете последствий вашего поступка”, – резко заявил Репин. “Нет, понимаю!” И я с независимым (и, должно быть, глупым) видом направилась к выходу. Только закрыла за собой дверь, как в неё ударился стул, брошенный мне вдогонку Репиным».

Тяжелее всех пришлось Куинджи, любившему молодёжь больше других. Он по собственной воле отправился к ним – бледный, совершенно растерянный. Объяснять, убеждать было бесполезно. Всё, что смог выговорить: «Господа, если вы меня любите, прекратите забастовку, иначе мне будет плохо…»

Некоторые поняли, что достоинство – это, конечно, важно, но любовь значит больше, ради учителя нужно утихомириться. Но большинство было слишком увлечено своим протестом. В результате Архип Иванович, умолявший никого не отчислять, оказался сначала под домашним арестом, а потом услышал приказ президента Академии: подать в отставку в течение 24 часов.

Членом совета Академии его всё же оставили, а позже дали чин действительного статского советника, то есть генеральский. Но всё это не могло смягчить его боли. Попытки сохранить значение Академии художеств для России стоили Куинджи отношений с Товариществом передвижников. Неужели жертва оказалась напрасной?

В этот момент он получил письмо от студентов, полное любви. Подписались сотни человек, не только ученики. Это потрясло художника и произвело новый перелом в его жизни…

За минувшие годы стоимость дома Куинджи выросла в десять раз. Он любил его и не знал, как будет обходиться без своей крыши, найдут ли его птицы в новом жилище. Но решение было принято. Архип Иванович продаёт дом ради того, чтобы отвезти учеников в Европу, познакомить с новейшими достижениями мировой живописи. Академия помогала в этом немногим избранным. С Куинджи поехали 12 человек. Обошлось это в сто тысяч рублей. И было лишь началом. Всё своё состояние мастер решил истратить на создание Общества художников, откуда никого не изгоняют, где ты можешь исповедовать любые взгляды; всё, что требуется от тебя, – любить и трудиться.

А птицы пусть не сразу, но отыскали путь к новому жилищу своего благодетеля – в Биржевом переулке. С тех пор они Архипа Ивановича из вида уже не теряли.

Гефсиманский сад

Архип Иванович этой выставки не только не готовил, но даже не думал её проводить. Всё вышло почти случайно. Однажды к нему зашёл любимый ученик Константин Вроблевский. Сказал: «Извините, что оторвал вас от работы». «А вы почему знаете, что я работал?» – спросил Куинджи.

Разговорились, и Архип Иванович вдруг сам вызвался показать свои работы. Ученик был в панике: вдруг слухи о том, что Куинджи выдохся, верны? Учитель, догадавшись о его мыслях, рассмеялся: «Не бойтесь, это не так плохо, как вы думаете».

Беспокойство, впрочем, оставалось, но, увидев на полотне багровый шар солнца, плывущего перед закатом над морем и степью, Константин застыл, у него перехватило дыхание, в то время как Архип Иванович, наоборот, вздохнул с облегчением, сказав: «Если бы вы начали меня хвалить, это стало бы приговором».

Одно за другим он показывал ученику свои полотна, но уже ближе к утру рассердился, обвинив Вроблевского в том, что тот умеет подъехать, вынудив сделать то, чего не хотел.

Вроблевский, разумеется, молчать не стал, так что Архип Иванович согласился показать работы трём другим ученикам, а после и друзьям, выбрав из сотен работ всего четыре. Писатель Иероним Ясинский вспоминал: «Архип Иванович повернул и придвинул к известной черте на паркете огромный мольберт, прикоснулся к чёрному коленкору, который заволновался и упал наземь… Ещё ничего подобного никогда не создавало искусство. Безукоризненный огненно-розовый свет освещал белые стены хат, а теневые стороны их были погружены в голубой сумрак. Голубая тень легла от дерева на освещённую стену…»

Здесь речь идёт о картине «Вечер в Малороссии». Вторая работа называлась «Днепр». Берег, покрытый полевыми цветами и чертополохом, и река, уходящая в бесконечную даль. У зрителей почему-то глаза оказались на мокром месте, а Дмитрий Иванович Менделеев закашлялся.

«Что это вы так кашляете, Дмитрий Иванович?» – спросил несколько удивлённый художник. «Я уже шестьдесят восемь лет кашляю, – ответил ему старый друг, – это ничего, а вот картину такую вижу в первый раз».

Третья работа посвящена была Северу, на ней можно было увидеть берёзовую рощу. Она был светлой, радостной, совершенно живой.

Но главным полотном на этой маленькой выставке, которая продолжалась несколько дней, стал «Христос в Гефсимании». Что бы ни изображал Куинджи, главным в его картинах был свет, из которого создано мироздание. Но есть ещё свет нетварный, который человек начинает созерцать, просветляясь, пребывая в богообщении. Учение об этом появилось на Святой Горе Афон и через преподобного Сергия и его учеников распространилось на Руси. Свидетельство тому – образ «Преображение Господне» св. Андрея Рублёва.

Кто видел рублёвскую икону, откроет для себя возможный источник вдохновения Архипа Ивановича. А может, он обрёл его в Евангелии, подобно преподобному Григорию Паламе.

Здесь нужно понимать, как рисовали Спасителя в ту эпоху, накануне крушения России. У Николая Ге, на картине «Что есть истина?», Сын Божий измучен и мрачен. «…никто не желал узнать Христа в этом тощем облике с бледным лицом, укоряющим взглядом и особенно с трёпаными волосами», – иронически вспоминал Илья Репин. У Крамского Христос – человек, пытающийся понять, в чём смысл жизни, победить свою земную природу. Художник и сам не вполне понимал, кого нарисовал, вопрошая: «Христос ли это? Или не Христос, т. е. я не знаю, кто это. Это есть выражение моих личных мыслей». У Поленова, написавшего «Христос и грешница», мы видим волевого, умного мужчину. По выражению писателя Короленко, это «человек, – именно человек, – сильный, мускулистый, с крепким загаром».

Никто не скажет этого о Христе, написанном Куинджи. Огромен и мрачен пышный сад. Фигуры людей, выступающие из темноты, подобны грешникам в аду, ожидающим сошествия Господа: некие мужи, ребёнок, римские легионеры, Иуда. Господь спокойно, отрешённо стоит у входа, то ли залитый лунным светом, то ли Сам излучающий свет. Ещё немного – и Спаситель мира войдёт в кромешную тьму, но нет никаких сомнений, что свет Его не погаснет. «Какое-то ослепительное, непостижимое видение…» – передаст свои чувства один из первых зрителей картины.

После этой выставки Архип Иванович проживёт ещё девять лет. Почти всё своё состояние: картины, деньги, землю в Крыму, – завещает созданному им обществу художников. Конечно же, позаботился и о жене, но в первом пункте своего завещания написал, что жертвует десять тысяч рублей церкви, где его крестили и венчали.

В народе говорят: «Добрые люди трудно помирают». Умирал Куинджи тяжело, страдал в течение двух месяцев. Болезнь сердца сопровождалась удушьем. Незадолго до конца рассудок начал ему изменять, однажды он даже пытался выброситься в окно, чтобы избавиться от боли. Его успели удержать. Как-то раз Вера Леонтьевна вышла по делам. Никто не ждал, что Архип Иванович сумеет подняться и отправится на её поиски. Открыл входную дверь. Там его увидел фельдшер, попытавшийся вернуть художника в постель. В этот момент, на пороге, и наступила смерть.

Всю дорогу до Смоленского кладбища ученики и друзья несли его гроб на руках. К бесконечной процессии присоединялись всё новые люди, в том числе очень бедно одетые. На вопрос, разве вы знали покойного, один из них ответил: «Как же не знать, нашего-то Архипа Ивановича!» – и объяснил, что не раз получал от него помощь. День был хороший, солнечный – один из тех, что так любил Куинджи.

Сейчас фотореалистичные картины не редкость. И вряд ли подобным можно удивить в цифровую эпоху, но как и у любого культурного феномена у гиперреализма есть корни, ведущие прямиком к сверхреалистичным и сверхдетализированным картинам Архипа Куинджи. Concepture публикует аналитическую статью, посвященную греческому мастеру реальности.

Мастер гиперреальности

Березовая роща. 1879

Архип Иванович Куинджи - известный русский пейзажист греческого происхождения. Родился 15 января 1841 (или 1842) года, учился у Айвазовского и некоторое время в академии художеств, в которой в 1878 г. получил звание классного художника 1 степени.

Работы Куинджи являют себя как математически точно выверенные композиции. И не без причины: художника всегда интересовали проблемы передачи света. Пейзажи «Татарская деревня при лунном освещении», «На острове Валааме», «Украинская ночь» и многие другие отражают неуловимое состояние природы, ее светоэкзистенцию, рождающую ощущение достоверности изображенного на картине.

В ранний период творчества Архип испытывал большое влияние своего учителя Ивана Айвазовского, от которого и перенял мастерство запечатления момента реальности. Айвазовский был маринист. Вдохновляемый красотой морской волны, он искал все новые и новые способы передачи ее качеств в изображении и всю жизнь посвятил совершенствованию художественного стиля, позволяющего схватить необходимые для почти физического ощущения изображаемого мира детали. Именно этот метод Куинджи осваивал в годы обучения у Ивана Константиновича, только предметом художественной страсти ученик выбрал свет и ландшафт местности, а не морскую волну.

Развивая свой метод, Архип Иванович постоянно экспериментировал с различными световыми эффектами и интенсификацией цвета, сведенной к нескольким основным тонам, тем самым стремясь передать наиболее выразительные по освещенности состояния природы. И у него получалось добиться практически полной оптической иллюзии настоящего освещения.

Часто художник прибегал к различным композиционным приемам, подкрепляющим его изыскания в области светоизображения. Например, одним из таких приемов был неестественно высокий горизонт, из-за чего взгляд на привычный образ местности трансформировался и достигалось ощущение присутствия. Также Архип Иванович постоянно подчеркивал, что главный секрет его работ кроется в выборе красок. Он с глубочайшим тщанием выбирал необходимые цвета, самостоятельно подбирал нужные для создания красок вещества, изобретал новые составы, смешивал и все время экспериментировал. В этом и выражался его технический гений - превращать имеющийся материал в реальность, запечатанную в холсте.

Картина или действительность?

Лунная ночь на Днепре. 1880

Надо сказать, что картины Куинджи всегда вызывали (и продолжают вызывать) непреходящее удивление. Когда выставлялась знаменитая «Ночь на Днепре», почти каждый из посетителей пытался заглянуть за холст, ожидая увидеть там лампочку, подсвечивающую лунное сияние. И все это - свидетельство в пользу подлинной гениальности Архипа Ивановича, который применил весьма сложный живописный прием - противопоставление теплого красноватого тона земли и холодно-серебристых оттенков, углубляющее пространство, вкупе с мелкими темными мазками в освещенных местах, создающих ощущение вибрирующего света.

Наверное, мало кто мог поверить тогда, что можно добиться подобных эффектов, лишь в совершенстве овладев живописной техникой. Удивление вызывало то, какой степени совершенства достиг Куинджи, сосредоточив свои усилия на иллюзорной передаче реального эффекта освещения, на поисках такой композиции картины, которая позволила бы максимально убедительно выразить ощущение широкой пространственности - пресловутый genius loci.

Греко-русский живописец всегда трепетно относился к экспонированию своих картин. Старался размещать их так, чтобы они были достаточно освещены и не мешали друг другу. Когда выставлялась его знаменитая картина «Лунная ночь на Днепре» (1880), то для правильного размещения картины была отдана целая стена; а художник распорядился занавесить все окна в зале и осветить только картину. Такие требования объяснялись тем, что эффект лунного сияния в полной мере можно оценить лишь при искусственном освещении. На зрителей такая инсценировка подействовала безотказно: они входили в полутемный зал и, словно завороженные, останавливались перед манящим и магическим сиянием лунного света.

Применяя современную терминологию, такую технически оснащенную экспозицию гениального живописца можно расценить как инсталляцию, в которую зритель оказывался погружен с головой. Для конца XIX века такое представление картины было уникальным и производило сильное впечатление. Что же открывалось испытующему взору ценителей? Открывалось широкое, уходящее вдаль пространство: равнина, пересеченная зеленоватой лентой тихой реки, почти сливающейся у горизонта с темным небом, покрытым рядами облаков. Расступающиеся в вышине облака и появившаяся между ними луна, освещающая Днепр и тропинки на ближнем его берегу. Картина буквально излучала ощущение небывалого спокойствия, застывшей природы, находящейся в ожидании нового дня. При созерцании этого творения вживую (все-таки сильнее всего эффект света проявляется при непосредственном знакомстве) неменуемо возникают мысли о чем-то вечном и устойчивом.

Много отзывов последовало после экспозиции произведения. Поэт Я. Полонский писал:

«Положительно я не помню, чтобы перед какой-нибудь картиной так долго застаивались. Что это такое? Картина или действительность? В золотой раме или в открытое окно видели мы этот месяц, эти облака, эту темную даль, эти дрожащие огни печальных деревень и эти переливы света, это серебристое отражение месяца в струях Днепра, огибающего даль, эту поэтическую, тихую, величественную ночь?» .

Публику приводила в восторг иллюзия натурального лунного света, и люди, по словам И. Репина, в «молитвенной тишине» стоявшие перед полотном Куинджи уходили из зала со слезами на глазах. Казалось бы, что может быть проще и понятней действительности? Но в этой простоте таилось то, что всегда будет волновать человеческую душу. Вечная природа с ее неизменностью, так сильно отличающаяся от конечной человеческой жизни, полной житейской суеты.

Художник света

После дождя. 1879

Пытаясь дать хоть сколько-нибудь аналитическую оценку вкладу Архипа Куинджи в историю, можно сказать, что не без его участия конец XIX века стал той точкой, с которой началось современное искусство. В этот период постепенно начали меняться основы классического искусства. Художники искали новые пути развития. Куинджи, творя в такой атмосфере, как и многие двигался по направлению к новому. Избрав традиционнный жанр, он пытался расширить его выразительные возможности. Манера художника помогала создавать совершенные пейзажи. Благодаря своему таланту изображать простые вещи в точно выверенной композиции, Куинжи, сам того не подозревая, встал у истоков гиперреализма.

24.07.2016

Архип Иванович Куинджи, будучи прославленным пейзажистом, не брался за сюжетные работы. Картина «Христос в Гефсиманском саду» – исключение, это единственная его работа, написанная на евангельский сюжет. Появилась она после длительного творческого перерыва. И как всегда у Куинджи, главным действующим началом картины является Свет. Сегодня, в 106-ю годовщину кончины этого великого художника, талантливого самоучки, вспомним о жизни Куинжи и уникальной в его творческом наследии работе.

«Христос в Гефсиманском саду» – вечная тема поиска многих художников, разных времен и народов. Многие великие принимались писать евангельскую серию, но не все смогли, поняли, почувствовали, пережили. Поленов, Ге, Крамской, Куинджи, Врубель, Доре, Дюрер, Гоген… Тема одна, а картины – как будто о разном: каждый видит что-то свое, у каждого свои акценты.

В этом ряду картина А.И. Куинджи так и осталась недооцененной, равно как и ее автор. В мире академической живописи Куинджи слыл бунтарем-одиночкой и «дикарем» – настолько далека была его живописная техника от сложившихся канонов.

Архип Иванович Куинджи родился в 1842 году на Украине, в предместье Мариуполя, в обрусевшей греческой семье. Он был сыном сапожника, но, рано потеряв отца и мать, воспитывался у родственников. Ему не довелось получить систематического образования. С десяти лет Архип работал – сначала пас гусей, потом служил у строительного подрядчика, у торговца хлебом.

Куинджи рано ощутил пристрастие к рисованию. Его хозяин хлеботорговец Дуранте дал ему рекомендательное письмо к И.К. Айвазовскому. В 1855 году Куинджи пешком отправился в Крым из Мариуполя. В мастерской Айвазовского в Феодосии Куинджи получил основы живописного мастерства. И хотя ему не довелось учиться у самого Айвазовского, он считал себя его учеником.

С 1856 года он работал ретушером у фотографа, продолжая самостоятельно заниматься живописью. Позже Куинджи переехал в Петербург. Продолжая работать ретушером, он посещал пейзажный класс Академии художеств в качестве вольнослушателя. И хотя Куинджи не закончил академического курса, в 1878 году за ряд своих картин получил звание классного художника I степени.

Гений или дилетант?

Куинджи сближается с учениками Академии художеств, искавшими новые пути в искусстве, – И. Е. Репиным, В. М. Васнецовым, И. Н. Крамским.

С середины 1870-х годов характерной особенностью его искусства становится изучение света в природе. Куинджи увлекали эффекты освещения и вызванные ими цветовые контрасты. Он стремился к достоверному воссозданию на холсте природного света в изображении закатов, восходов, полуденного солнца и лунных ночей. Его полотно «Украинская ночь» глубоко поразило зрителей великолепно воплощенной иллюзией лунного сияния. «Мастер света» – такое прозвище дали Куинджи современники.


Его творчество вызывало бурный восторг зрителей. Но реакция маститых художников была более чем сдержанной. Даже чуткий и дальновидный И.Н. Крамской писал о его картинах: «Что-то в его принципах о колорите есть для меня совершенно недоступное; быть может, это совершенно новый живописный принцип… его заходящее солнце на избушках решительно выше моего понимания. Я вижу, что самый свет на белой избе так верен, что моему глазу так же утомительно на него смотреть, как на живую действительность; через пять минут у меня в глазу больно… Короче, я не совсем понимаю Куинджи».

Свет или подсветка?

Новизна картин Куинджи с их обобщенностью форм, остротой и лаконизмом композиций, цветовыми и световыми эффектами и особой поэтической трактовкой природы не встретила должного понимания в среде художников. Бенуа считал, что Куинджи «человек малокультурный, без всякой меры захваленный современниками, он не создал чего-либо безотносительно прекрасного, художественно зрелого. В технике он остался дилетантом, в мотивах он потворствовал самым грубым требованиям эффектности, в поэзии замысла он не уходил от „общих мест”».


Действительно, в его полотнах нет хитрых композиционных схем и сложного авторского замысла. Только световая вибрация. Порой мощная, подавляющая волю; порой мягкая. А порой холодная, навевающая невольный страх. Одни называли Куинджи «русским Моне» за виртуозное раскрытие возможности краски. Другие обвиняли художника в стремлении к дешевым эффектам, использовании тайных приемов, вроде скрытой подсветки полотен.


В конце концов, на пике шума вокруг своего имени Архип Иванович просто ушел в добровольное изгнание на 30 лет. После этого он до конца жизни не открывал своей мастерской ни для кого, кроме самого узкого круга друзей.

«Какое-то ослепительное, непостижимое видение»

Именно в период этого творческого «молчания» и была написана картина «Христос в Гефсиманском саду». Русский писатель И.И. Ясинский, посмотрев картину «Христос в Гефсиманском саду» на единственном показе, писал: «Опять собрался в складки черный коленкор – и мы увидели темный густолиственный кедровый и масленичный сад на горе Елеонской с ярко-темно-голубой прогалиной посредине, по которой, облитый темным лунным светом, шествовал Спаситель мира. Это – не лунный эффект, это – лунный свет по всей своей несказанной силе, золотисто-серебряный, мягкий, сливающийся с зеленью деревьев и травы и пронизывающий собою белые ткани одежды. Какое-то ослепительное, непостижимое видение».

Выразительность художественных средств полотна «Христос в Гефсиманском саду» позволила художнику выйти за пределы конкретного сюжета. Именно в этом полотне волшебный свет, характерный для произведений Куинджи, материализуется в фигуру Христа.

Картина потрясла зрителей. Она не была похожа ни на какие другие произведения художников-современников, обратившихся к евангельской теме. У большинства художников Иисус Христос представлен либо как бунтарь, либо как миссионер, но во всех указанных случаях Он смертный человек. Куинджи подошел к образу Христа по-иному: в картине нет прозаической описательности, немногие детали приобретают символический смысл.

Свет и тень

Куинджи-пейзажист остается верен себе. Сюжет картины решался художником пейзажными средствами. Композиция произведения, драматургия темы разрабатывались достаточно прямолинейно: одинокая фигура Христа, залитая лунным светом, была расположена в центре, преследователи Христа изображены в тени. Усиливая трагический накал сцены, художник резко сталкивал дополнительные цвета: задний план был написан в холодных сине-зеленых тонах, передний – в теплых коричнево-красноватых. В фигуре Христа краски вдруг загорались голубыми, желтоватыми, розоватыми оттенками. Столкновение добра и зла художник передал, противопоставляя свет и тень.


В полотне «Христос в Гефсиманском саду», как ни в каком другом его произведении, выражен живописный метод, основанный на сопоставлении освещенных и затемненных цветовых плоскостей. Куинджи использует эффект лунного освещения для передачи напряжения и драматизма ситуации. Фигура Иисуса освещена невидимым источником света так, что создается иллюзия свечения Самого Спасителя.

Свет, пришедший в мир, чтобы всякий верующий в Него не оставался во тьме. Этим светом очерчены фигуры идущих за Христом, его продолжателей. Присмотревшись, мы различим фигуры трех взрослых и ребенка. Всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы, а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны (Ин. 3. 20-21). Первые строки относятся к тем, кто прячется среди гигантских деревьев сада – к римским легионерам, готовящимся схватить Иисуса Христа. Весь Гефсиманский сад покрыт непроглядной тьмой.

И.Е. Репин в письме И.С. Остроухову пишет: «А про Куинджи слухи совсем другие: люди диву даются, некоторые даже плачут перед его новыми произведениями – всех они трогают».

Художник и христианин

Эта картина наиболее концентрированно воплотила представления художника о нравственном идеале. Куинджи интерпретировал евангельский сюжет соответственно своему переживанию смысла бытия: фигура освещенного лунным сиянием Христа действительно являет в его картине «свет от света» и запечатлена в резком контрасте с окружающей тьмой, с которой сливаются подступающие к Христу носители зла. Величие и в то же время одинокая обреченность образа Спасителя переданы Куинджи с глубокой, выстраданной выразительностью.

Архип Куинджи был православным. Федор Михайлович Достоевский называл его картины застывшей молитвой. Художник вместе с женой часто посещал .

Упорство, трудолюбие, целенаправленность, постоянство в любви и дружбе – именно эти черты личности Архипа Ивановича в первую очередь подчеркиваются описывавшими его коллегами и современниками.


В семье Архипа Ивановича не было детей, но он сумел стать родным человеком для многих своих учеников. Куинджи был прекрасным преподавателем; оберегая своих учеников от подражательности, он стремился развить в каждом из них самобытность, вдохнуть в них свою горячую любовь к природе.

Он любил людей не на словах, а на деле. Архип Куинджи искренне недоумевал: «Это… это что же такое? Вот если денег нет, то значит – будь голоден, болен и учиться нельзя, как было со мной…» И он старался избавить своих учеников от нужды. Человек исключительной доброты, он много и бескорыстно помогал людям, защищал, жертвовал на помощь незнакомым нуждающимся огромные суммы, а сам с женой жил скромно, не держал прислуги. Готовность к действенной помощи ближним была самой трогательной чертой Куинджи до самого конца. «С детства привык, что я сильнее и помогать должен», – говорил Архип Иванович.

Он умер 11 июля 1910 года, и, чувствуя себя осиротевшими, несколько его учеников и друзей завещали после смерти похоронить себя рядом с Архипом Ивановичем Куинджи.

Подготовила Оксана БАЛАНДИНА

Архип Куинджи не оставил после себя дневников, мемуаров и писем. Предположительная дата его рождения - 27 января 1841 года. Он родился в Мариуполе, но по некоторым версиям он мог родится также в 1840-м, а может - в 1842 году. Не все однозначно и с фамилией художника. В метрике было записано, что он сын Ивана Христофоровича Еменджи. Но мальчику, предположительно, досталась фамилия деда-ювелира Куюмджи, позже вписанная в неправильной транскрипции.

Отец Куинджи был сапожником. В 1845 году он умер. Вскоре ушла из жизни и мать Архипа. Рано оставшись сиротой, мальчик не смог получить образования. Предположительно до десяти лет он посещал начальную греческую школу, а через год поступил к подрядчику по строительству церкви, затем прислуживал богатому зерноторговцу. Именно в этом возрасте у него проявляется страсть к рисованию. В судьбе Куинджи наметился поворот, когда феодосийский хлеботорговец Дуранте (по другой версии – Аморетти) посоветовал ему ехать учиться в Феодосию к знаменитому маринисту Ивану Айвазовскому. Куинджи направился в Феодосию пешком, пробыл там почти все лето, но великий мастер не оценил талант подростка. Поэтому первые уроки живописи Куинджи получал от родственника Айвазовского - Адольфа Фесслера. Возвратившись в Мариуполь, Куинджи стал работать ретушером у местного фотографа, а затем направился в Одессу. Куинджи с братьями хотел даже открыть собственную студию, но не смог собрать для этого нужных средств. Когда он понял, что терять нечего, а время работает не на него, он решил переехать в столицу – Петербург.

Переезд состоялся то ли в 1860-м, то ли в 1861 году. Куинджи дважды поступал в Академию художеств и дважды проваливался. По одной из версий, благодаря упорству он все же стал вольным слушателем и смог посещать некоторые классы, где познакомился с Ильей Репиным и Виктором Васнецовым. Куинджи не смущали ни скудная еда, ни скромная одежда. У него появились новые друзья и любимое дело. Вечные долги и безденежье не смущали молодого художника. «Если художественное дарование настолько слабо, что его надо ставить под стеклянный колпак, а иначе оно погибнет, то туда ему и дорога!» - говорил он позже.

В 1868 году Куинджи впервые заявил о себе на академической выставке с картиной «Татарская деревня при лунном освещении на южном берегу Крыма». В результате академики признали новичка достойным звания свободного художника. Он был допущен до экзаменов, и ему было разрешено их сдать с отсрочкой и в неполном объеме. Куинджи, имея только незаконченной начальное образование, не был силен в точных науках. Но и это было победой. Хотя позже отсутствие классического образования часто ставилось в вину живописцу, а некоторые критики его упрекали в слабости рисунка, в наивности композиции, в пестроте цвета. Но, может быть, именно это обстоятельство позволило Куинджи сохранить до конца дней самобытность и оригинальность, непосредственность ощущения красоты природы.

На следующую выставку в 1869 году Куинджи представил три пейзажа: «Рыбачья хижина на берегу Азовского моря», «Буря на Черном море» и «Вид Исаакиевского собора при лунном освещении». В них явно ощущалась увлеченность молодого художника стилем и живописной манерой Айвазовского и его стремление овладеть основами академической школы. Куинджи также познакомился с Василием Поленовым и Марком Антокольским.

Вид Исаакиевского собора при лунном освещении

Пытаясь заработать, Куинджи вспомнил свою прежнюю профессию ретушера. Работа занимала все дни, для занятий и встреч с друзьями-единомышленниками у него оставались лишь вечерние часы.

В 1970 году Куинджи сдал четыре основных выпускных экзамена в Академии художеств. Уже тогда Куинджи привлекал внимание своих товарищей неординарностью мышления и глубиной высказываний об искусстве, об общественных проблемах, но и ему не удалось избежать воздействия идей, актуальных в среде его друзей-художников. Подтверждением этому стало создание в 1870 году пейзажа «Осенняя распутица». Картина была выставлена на первой выставке Товарищества художников-передвижников и сразу обратила на себя внимание. Эта, казалось бы, выдержанная в законах пейзажного жанра работа, повествовашая об унылой жизни русской деревни, была наполнена той же болью, которая пронизывала лучшие произведения передвижников, посвященные крестьянской теме. По раскисшей под дождем дороге медленно двигалась телега, а по тропинке, ведущей к виднеющимся вдали убогим избам, с трудом брела женщина с ребенком. Картина была исполнена глубокого сострадания и грусти.

Осенняя распутица

Куинджи начал ощущать гармонию неярких красок северного ландшафта и на время всецело отдался новым впечатлениям. Источником вдохновения для живописца стал остров Валаам, расположенный на Ладожском озере. Там он нашел сюжеты своих будущих пейзажей - огромное, как море, озеро с прозрачной водой, гранитные валуны, отполированные дождем и ветром, темные могучие ели и сосны, тонкие светящиеся стволы берез, небо, затянутое тучами, сквозь которые иногда проглядывало бледное северное солнце. Лето 1870 года Куинджи провел на Валааме, много и увлеченно работая с натуры. В это время он создал десятки этюдов и рисунков.

Возвратившись в Петербург, Куинджи написал два пейзажа в 1873 году - «Ладожское озеро» и «На острове Валааме». В это время интерес к творчеству Куинджи возник не только у художников, но и у публики.

«Ладожское озеро» при сравнительно небольших размерах смотрелось как монументальное эпическое полотно. Холст делился на две неравные части, контрастно противопоставленные друг другу. Зрители видели освещенный солнцем, усеянный камнями берег, прозрачная гладь воды и высокое светлое, с клубящимися облаками небо сосуществовали в пейзаже в неустойчивом равновесии. Легко написанный кусок голубого неба, теплый охристый тон берега снимали напряжение. В северной природе царили гармония и покой. Художник с увлечением нарисовал каждый камешек на берегу озера, добиваясь иллюзии просвечивающего сквозь толщу воды дна. Этот эффект он считал своей находкой и гордился им.

На острове Валаам

В пейзаже «На острове Валааме» драматическая трактовка природы, лишь намеченная в «Ладожском озере», усиливалась. Увеличивалось и эмоциональное воздействие образа на зрителя. Одухотворенный образ сурового северного пейзажа, воплощенный художником в картине, соединял в себе черты идеала и натуры. Над пустынным северным островом нависло тяжелое грозовое небо. Два тонких дерева с обломанными ветвями - сосна и береза‚ - освещенные резким светом, казались особенно одинокими и хрупкими на фоне темного цельного пятна леса. Замедленный ритм изображения, бережное отношение к деталям, выверенность всех элементов композиции способствовали созданию идеального образа природы Русского Севера, суровой и величественной, драматичной и одухотворенной. Картина «На острове Валааме» стала первым произведением Куинджи, купленным Павлом Третьяковым для его Галереи. Картина «Снег» была удостоена бронзовой медали на международной выставке в Лондоне. С этого момента Куинджи занял заметное место в ряду передовых художников своего времени.

Шишкин И.И., Брюллов П.А., Куинджи А.И., Волков Е.Е., Бакст Л.С., Вилье М.Я. (и др., групповой портрет русских художников)

В 1873 году после большого успеха валаамских пейзажей Куинджи отправился в свою первую заграничную поездку. Его путь лежал через Германию, в Мюнхене и Берлине его ожидала встреча с превосходными собраниями старых мастеров. Затем художник остановился в Париже, побывал в Лондоне, Базеле и Вене. После ознакомления с произведениями зарубежных художников Куинджи счел, что русская живопись стоит много выше прославленных, но бессодержательных образцов парижского Салона.

Возвратившись из заграничного путешествия в 1874 году, Куинджи приступил к работе над новым пейзажем «Забытая деревня», который стал естественным следствием тесного общения Куинджи с передвижниками. Выставил его художник на третьей выставке Товарищества. Картина была будто бы намеренно лишена радующих глаз деталей. В ней все было уныло, безотрадно и тускло. Серое, без единого просвета, скучное небо, плоская коричневая земля, силуэты убогих деревенских изб, едва заметные на фоне неба, сливались с землей. Деревня как будто вымерла, лишь дымок, вьющийся из трубы, говорил о том, что она обитаема. «Забытая деревня» - это была картина народной жизни, показанная через восприятие природы.

Забытая деревня

К четвертой передвижной выставке в 1875 году Куинджи подготовил три произведения: «Чумацкий тракт в Мариуполе», «Степь» и «Степь весной». Художник обратился к южному пейзажу, но «Чумацкий тракт в Мариуполе» продолжал линию «Забытой деревни». Работая над пейзажем, живописец, прежде всего, стремился выразить свою гражданскую позицию. Острые общественные проблемы заставляли Куинджи отказаться от поэтизации действительности. Художник снова обратился к вытянутому по горизонтали формату холста, создающему ощущение протяженности. Осенняя степь, плоская и ровная до самого низкого горизонта, была заполнена обозами чумаков. Мелкий сеющий дождь размывал очертания предметов, и повозки на заднем плане сливались в единый поток. Люди понуро сидели на возах или брели, утопая в грязи, с трудом тянули повозки волы, выла собака. У зрителей эта картина вызывала чувство безнадежной тоски. Цветовое решение утрачивало монотонность и строилось на тончайших отношениях холодных сиреневатых, сероватых оттенках облаков, сгущающихся до лиловых пятен повозок, и теплых желтовато-розоватых тонов, в которых было написано небо у горизонта. В картине присутствовал характерный для Куинджи прием - некоторая обобщенность формы, переход от скульптурной светотеневой лепки объема к пятну. У некоторых художников эти новые качества вызвали недоумение и послужили причиной для обвинения живописца в том, что он не завершает свои холсты.

Чумацкий тракт в Мариуполе

После «Чумацкого тракта в Мариуполе» художник словно начал новую страницу своей творческой жизни: отныне он писал пейзажи, в которых создавал идеальные образы, полные гармонии и красоты. Появление на передвижной выставке картин «Степь» и «Степь весной», совершенно лишенных пессимистической окраски‚ полных света и воздуха, было воспринято зрителями восторженно. Со «Степи весной» начался блистательный путь Куинджи-поэта, влюбленного в красоту мира.

Степь. Нива

Ладога встретила чету сильным штормом. Пароход долго не мог причалить к берегу Валаамской обители, палуба захлестывалась пятиметровыми волнами. Экипаж всю ночь сражался со стихией, а к рассвету судно наскочило на скалу, и дальше пассажиры боролись за жизнь в спущенных на воду шлюпках. Лодка Архипа и Веры Куинджи чудом проскочила в тихую Никоновскую бухту. Из Валаамского монастыря Куинджи вернулся обновленным с новыми идеями и грандиозными замыслами.

Позже Куинджи вновь отправился за границу, в Париж. Импрессионисты внимания Куинджи не привлекли. Он изучал картины художников Барбизонской школы. Суждения Куинджи о французской живописи были довольно резкими.

В 1876 году Куинджи показал на пятой передвижной выставке картину, буквально ошеломившую всех - это «Украинская ночь». На фоне ночного безмолвия дремали освещенные лунным светом белые украинские хаты, два пирамидальных тополя и тихая медленная река. Мир, полный неги, красоты и покоя. «Украинская ночь» стала началом зрелости мастера. Определился и творческий метод художника. Он отказался от выписанности, детализации, обобщал предмет, делая главным в композиции цветовое пятно. Построение картины было выдержано в неторопливом, плавном ритме переходящих друг в друга колористических плоскостей. Передний план был прописан почти эскизно, широкими мазками глубокого синего цвета. С приглушенным тоном синих и коричневатых оттенков эффектно контрастировали блистающая под светом луны изумрудная дорожка и холодноватая желтизна стен хаток.

Украинская ночь

В русском искусстве появился удивительно самобытный художник. «Украинская ночь» демонстрировалась на Всемирной выставке в Париже в 1878 году. Наряду с ней были показаны «Степь», «Забытая деревня», «На острове Валааме», но критики заметили только «Украинскую ночь». Профессор Академии художеств Павел Чистяков возмутился дерзостью художника, который «нарушил все законы живописи». Третьяков выразил свое недоумение нежеланием покупать новую картину. Репин объяснил такую реакцию пренебрежением Куинджи традициями, согласно которым пейзаж мог только обрамлять исторический или социальный сюжет, нести в себе черты драмы или комедии. Куинджи, всегда внимательный к критике, на этот раз мнение общественности проигнорировал – он, наконец, нашел дорогу, по которой был готов пройти в одиночку.

К несчастью, уже спустя короткое время краски «Украинской ночи» начали катастрофически темнеть, холст жухнуть. В «Украинской ночи» выявились основные элементы стилистики Куинджи: стремление к декоративности цвета, построение композиции посредством ритмического чередования обобщенных пятен, уплощение объема предметов, сочетание романтической трактовки образа природы с убедительно жизненными деталями. Художника привлекали свет полной луны и пылающие огнем пурпурные закаты.

В 1878 году на шестой передвижной выставке Куинджи представил два пейзажа - «Закат солнца в лесу» («Сумерки в лесу») и «Вечер». «Закат солнца в лесу» (или «Щель», как прозвали картину критики) вновь вызвал бурю откликов. Пейзаж нельзя было назвать удачей. Куинджи тесно заполнял пространство вытянутыми вверх стволами деревьев с обрезанными верхушками. Стволы были освещены розовым светом заходящего солнца, которое врывалось в пейзаж сквозь просвет между деревьями. В этом пейзаже было что-то салонно-красивое и театральное. Не был принят художниками и «Вечер». Для «Вечера» Куинджи вновь прибег к национальному украинскому мотиву: белая мазанка с соломенной крышей, утопающая в буйной кудрявой зелени деревьев. Стены хаты были залиты солнечным светом, который окрашивал их в яркий розово-малиновый цвет. Куинджи сознательно форсировал цветовую гамму, делая ее почти фантастической. Для него натурные наблюдения служили лишь отправной точкой для создания идеального образа. Современники еще не могли до конца осознать значение его новаций.

Каково бы ни было отношение к Куинджи художников, слава его росла от выставки к выставке, становясь поистине всенародной. Перед картинами мастера толпился народ, его произведения ждали, надеясь увидеть в них каждый раз что-то новое и необычное. На седьмую передвижную выставку 1879 года художник должен был представить три картины, и выставку не открывали, так как Куинджи не успевал к сроку. Художники нервничали, но магическое воздействие имени Куинджи на зрителей было так велико, что открытие состоялось на неделю позже намеченного срока. Наконец, художник представил на суд зрителей три больших полотна: «Север», «После дождя» и «Березовую рощу».

Север

В «Севере» Куинджи вновь обратился к северной русской природе. Картина была написана почти эскизно, широкими, свободно лежащими на поверхности холста мазками. В вертикальной композиции холста большую часть занимало изображение высокого светлого неба, написанного динамичными густыми мазками. Передний план картины представляла скалистая гора, на которой росла одинокая сосна, - был написан художником так же эскизно и широко. Напротив, открывающаяся как бы сверху равнина с извилистой лентой реки была погружена в тень и проработана более тщательно и обобщенно. «Север» логически завершал трилогию, начатую художником еще в 1870 году. Суровая северная природа больше не вдохновляла Куинджи. Теперь он искал в натуре яркие краски, напряженные контрасты света и тени, необычные эффекты освещения.

После дождя

Второй пейзаж «После дождя» можно назвать одной из удач художника. По сути дела в пейзаже были только две большие цветовые массы - написанное в сложнейших сочетаниях коричневых, синих, зеленоватых оттенков грозовое небо и переливающийся яркой зеленью луг. Несколько мелких деталей - дома, пасущаяся корова, деревья – были сосредоточены в центре холста и служили лишь оживляющим композицию стаффажем. В построении пространства большую роль играл свет: темный на переднем плане луг постепенно светлел и как бы на самой высокой ноте сталкивался на горизонте с темным небом, которое, наоборот, высветлялось к переднему плану.

Березовая роща

Самым большим успехом на выставке пользовалась «Березовая роща». Рядом с ней все остальные картины казались тусклыми и темными, настолько ярок и насыщен был солнечный свет. Газеты заполнились хвалебными статьями. В одном из журналов появилась карикатура, на которой Куинджи изображался в момент работы над «Березовой рощей»: в одной руке у него были кисти, а в другой - электрическая лампочка вместо палитры, солнце растирало краски, а месяц выдавливал их из тюбиков.

«Березовая роща» – идеал природы. В пейзаже не было отвлекающих внимание деталей, поляна выглядела плоским зеленым пятном, стволы берез с обрезанными кронами смотрелись условными декорациями, небо и густые кроны деревьев заднего плана - гладкоокрашенным театральным фоном. Солнце стало в картине главным действующим лицом. Оно окрашивало в чистые, звучные тона детали, уплощало объемы, подчеркивало лучезарную ясность и чистоту мира. В картине в полной мере выявлялись возможности Куинджи-колориста. Ограниченная палитра «Березовой рощи» была заполнена тончайшими оттенками зеленого, красного, желтого, по-разному звучащими на свету и в тени. Художник обладал необычайно острой восприимчивостью к цветовой гармонии. В целом Куинджи стремился к декоративному звучанию цвета в пейзаже.

Это непривычное еще для русской живописи качество сразу же было отмечено критиками, воспринявшими его вначале как творческий недочет. Сосредоточивая внимание на проблемах колорита, Куинджи жертвовал иллюзией объема предметов. Для его современников такая интерпретация натурного мотива казалась неприемлемой, некоторые обвиняли Куинджи в невежестве и профессиональной несостоятельности. Первым среди критиков был пейзажист Михаил Константинович Клодт. Именно из-за него произошла ссора Куинджи с Товариществом, закончившаяся выходом художника из объединения передвижников. К тому же Куинджи заметно утратил интерес к идеям передвижников. Стремясь создать идеальный образ природы, художник обращался к новым пластическим средствам выражения: его занимала проблема формы.

Летом и осенью 1880 года Куинджи работал над новой картиной. По Петербургу разнеслись слухи о феерической красоте «Лунной ночи на Днепре», картине, которая стала самой известной работой Куинджи и, может быть, самым громким явлением в русской художественной жизни конца ХIХ века. С раннего утра до позднего вечера от Невского проспекта к зданию Общества поощрения художников тянулись бесконечные толпы людей. Там демонстрировалась новая чудо-картина Куинджи. «Лунная ночь на Днепре» висела на стене одна. Куинджи велел задрапировать окна в зале и осветить картину сфокусированным на ней лучом электрического света. Посетители входили в полутемный зал и, завороженные, останавливались перед холодным сиянием лунного света, который был так силен, что некоторые зрители пытались заглянуть за картину в поисках лампочки.

Лунная ночь на Днепре

Сверкающий серебристо-зеленоватый диск луны торжественно сиял, заливая таинственным фосфоресцирующим светом погруженную в ночной сон землю. Гладким зеркалом отражал свет воды Днепра, выхватывались из бархатистой синевы ночи стены украинских хат, прихотливым изысканным орнаментом были нарисованы облака в бездонной глубине неба. Это величественное, торжественное зрелище погружало в раздумье о вечности и непреходящей красоте мира. Добиваясь нужного эффекта, Куинджи применил сложный живописный прием. Для углубления пространства художник теплый красноватый тон земли противопоставлял холодным серебристо-зеленым оттенкам. Мелкие темные мазки в освещенных местах создавали ощущение вибрации света. Передний план был прописан эскизно, небо же было проработано многочисленными лессировками и становилось композиционным центром картины. Картину «Лунная ночью на Днепре» купил великий князь Константин Константинович и, отправляясь в кругосветное путешествие, пожелал взять ее с собой на корабль. Влажный, пропитанный солью морской воздух, безусловно, отрицательно повлиял на состояние красок. Пейзаж стал необратимо темнеть.

Тем временем критика признала за художником безоговорочную победу. Творчеством художника восторгались Тургенев и Достоевский. Федор Михайлович называл полотна Куинджи «застывшей молитвой». Друзья рассыпались в поздравлениях. Коллекционеры осаждали мастерскую художника, многие были готовы купить еще ненаписанные картины. В салонах стали появляться копии картин знаменитого пейзажиста, некоторые из которых выдавались за подлинники. У Куинджи появились подражатели.

Д.И.Менделеев и А.И.Куинджи за шахматами, 1907 год.

В 1881 году Куинджи выставил в том же помещении и при таком же освещении новый вариант «Березовой рощи», написанный для уральского горнозаводчика П.П.Демидова. Сделка расстроилась, и картину купил за баснословную сумму миллионер Ф.А.Терещенко. Пейзаж был продан за семь тысяч рублей. Это в десять раз больше тех сумм, которые платили за портреты Крамскому, за пейзажи Шишкину. «Березовая роща» пользовалась у публики не меньшим успехом, чем «Лунная ночь на Днепре». Пространство нового варианта «Березовой рощи» было густо заполнено вертикально вытянутыми стволами деревьев, которые в центре расступались, образуя треугольник, уводящий взгляд в глубину. В сравнении с первым вариантом картины, здесь все детали были выписаны более тщательно. Куинджи, обращаясь к любимому мотиву, пробовал, экспериментировал, думал над различными способами выражения.

Днепр утром

Пейзаж «Днепр утром» был написан в иной живописной манере. Здесь не было яркого источника света. Куинджи писал величественную реку в спокойных серо-голубоватых тонах. Окрашенный оттенками голубого и фиолетового цвета воздух размывал четкие очертания берегов, степи.

В 1882 году Куинджи выполнил несколько вариантов «Лунной ночи на Днепре», написал близкую к ней «Лунную ночь на Дону», создал пейзаж «Радуга», напоминающий картину «После дождя». Но ни одно из этих произведений не пользовалось такой популярностью, которая выпала на долю знаменитых пейзажей 1881 года. Художник, встав перед нелегкой проблемой - продолжать бесчисленные повторения уже найденной схемы или искать новые пути, предпочел закрыть двери мастерской почти на тринадцать лет. «Художнику надо выступать на выставках, пока у него, как у певца, голос есть; как только голос спадает, надо уходить», - объяснял он свое нежелание участвовать в экспозициях. Но Куинджи и дня не проводил, не взявшись за карандаш или кисть, он много работал, но никого не пускал в мастерскую и никому не показывал свои этюды. Зрители их смогли увидеть лишь после смерти художника. Всего осталось около пятисот этюдов. Живописец часто переписывал свои работы, возвращаясь к ним на протяжении десятка лет. Одновременно с постоянными творческими занятиями Куинджи проявлял свои практические способности. Он стал владельцем нескольких доходных домов в Петербурге, купил участок земли в Крыму. Куинджи, став миллионером, продолжал жить крайне скромно, но тратил большие суммы на поощрение бедных молодых живописцев, никому не отказывал в помощи.

В свободное время он с Верой Елевфериевной посещал театры и музыкальные вечера, заходил на чай к старым знакомым. Художник еще ближе сошелся с Дмитрием Менделеевым и его коллегой физиком Федором Петрушевским – живописец пытался осознать свое творчество, постичь природу света и цвета не только на практике. Кроме того, Куинджи заинтересовался городским пейзажем, но не локальным и замкнутым, его влекли освещенные панорамы. Увлеченный новой идеей, он стал искать подходящую площадку для рисования. Ей стала крыша старого доходного дома на Десятой линии Васильевского острова, откуда разворачивался захватывающий вид на Исаакиевский и Смольный соборы, открывался взору Финский залив. В конце 1880-х годов Куинджи выкупил все здание, ужасно запущенное и требующее основательного ремонта.

Художник сам взялся за хозяйство, сконструировал систему отопления, сам менял двери и замки, участвовал в отделке. Приведенные в порядок квартиры он сдал друзьям и знакомым, оставил себе одну квартиру для проживания и оборудовал там мастерскую. Жили Куинджи, как обычно, скромно, из мебели купили только самое необходимое и простое, и обходились без прислуги. Зато на крыше для всех обитателей дома художник разбил прекрасный сад. Куда со всего города слетались птицы, которых Куинджи кормил, рисовал и даже лечил. Карикатурист Павел Щербов однажды даже изобразил художника ставящим вороне клизму. Репин рассказывал, как Архип Иванович сделал трахеотомию задыхающемуся голубю, сам Куинджи очень гордился операцией, в ходе которой спас бескрылую бабочку.

Куинджи не только сам обслуживал себя и семью, но и в остальном был очень аскетичен. Он носил старую, но добротную одежду, путешествовал в вагонах третьего класса, останавливался в самых недорогих гостиницах, часто ночевал в палатках или шалашах. Семья Куинджи очень любила путешествовать. Летом супруги неизменно ездили в Крым, на Украину, посещали Кавказ, путешествовали по древним городам на Волге.

Архип Иванович в мастерской, 1896 год.

Начиная с 1888 года, Куинджи обратился к образам величественных горных вершин Кавказа - Эльбрусу и Казбеку. На Кавказ Куинджи впервые попал по приглашению Н.А.Ярошенко, но затем ездил туда вплоть до 1909 года. Количество кавказских этюдов было огромно. Примечательно, что многие этюды Куинджи писал в мастерской по памяти. Художника привлекала снежная вершина горы, то ослепительно белая, то ярко-малиновая в лучах заходящего солнца, то холодно-голубоватая вечером.

Дарьяльское ущелье. Лунная ночь

Цветник. Кавказ

Около 1890 года художник обратился к зимним этюдам - «Пятна лунного света в лесу. Зима», «Зима. Пятна света на крышах хат», «Солнечные пятна на инее» смотрелись превосходными образцами использования художником возможностей непосредственной работы на натуре. С их помощью Куинджи пришел к обобщению образа зимнего пейзажа.

Лунное пятно в зимнем лесу

Солнечные пятна на инее

Пейзажи Куинджи 1890-х годов утратили пластическую ясность и гармонию, свойственные его произведениям конца 1870-х годов. Они стали более индивидуальными по настроению, отражая чувства, которые испытывал сам художник. Природа представлялась Куинджи столь грандиозной, что человек казался в ней чем-то мелким и жалким. Куинджи вводил в картины тревожные, беспокойные сочетания фиолетовых, синих, красновато-коричневатых оттенков. Тема бренности земной жизни и вечной красоты, величия природы, появившаяся в творчестве ряда художников конца ХIХ века, звучала и в работах Куинджи.

Не смотря на уединение в мастерской, Куинджи, тем не менее, живо интересовался художественной жизнью Петербурга и Москвы. Он бывал на выставках, продолжал общение с передвижниками. Куинджи считал, что если передвижники войдут в число преподавателей высшей художественной школы России, они смогут завоевать умы молодежи и оказать воздействие на будущее русского искусства. Когда в 1888 году в Академии художеств разразился громкий коррупционный скандал, встал вопрос о реформировании заведения, поиске нового руководства и преподавателей. Судьбу Академии определил сам Александр III. «Выгнать всех, передвижников позвать» - распорядился император.

Куинджи в 1889 году принял предложение руководства Академии художеств возглавить мастерскую пейзажной живописи. Избрание Куинджи профессором послужило причиной окончательного разрыва художника с передвижниками.

В преподавательской деятельности Куинджи проявилось все своеобразие личности мастера. Он не давил на учеников авторитетом прославленного пейзажиста, уважал их индивидуальность. Из его мастерской вышли известные впоследствии пейзажисты Н.К.Рерих и А.А.Рылов, В.Г.Пурвит и Ф.Э.Рушиц, К.Ф.Богаевский и А.А.Борисов. Любовь Куинджи к ученикам можно сравнить лишь с любовью отца к детям, и они отвечали учителю не менее пылкими чувствами.

Работа в мастерской Куинджи шла без особой системы, но логика обучения была продумана очень тщательно. Куинджи считал, что для начинающего художника самым главным является вдумчивая, длительная работа на натуре, умение видеть природу и честно передавать увиденное. Поэтому он требовал, чтобы ученики на каждое занятие приносили этюды, которые они все вместе обсуждали. В его мастерской будущие художники копировали пейзажи художников Барбизонской школы, писали натюрморты с натуры, академические постановки. Куинджи придавал большое значение живописи на пленэре, но считал, что картина должна создаваться по памяти. Большое внимание уделял Куинджи приобретению учениками навыков в правильном использовании цветовых гармоний, мастер много говорил о композиции, о перспективе, о построении пространства в пейзаже.

В 1895 году в Академии художеств с большим успехом прошла выставка мастерской Куинджи. Мастер смог воспитать из разных по способностям, возрасту, образованию, происхождению людей группу единомышленников. Их произведения выделялись на академическом фоне зрелостью, живописным мастерством, знанием законов композиции. И в этом была огромная заслуга Куинджи. К сожалению, после конфликта студентов и профессуры, Куинджи был вынужден оставить Академию. 15 февраля 1897 года Куинджи подал президенту Академии художеств прошение об отставке. Студенты, оскорбленные грубым поведением ректора, решили объявить забастовку. Куинджи встал на защиту учеников, за что и был отстранен от преподавания. Руководителем пейзажной мастерской стал А.А.Киселев. Ученики Куинджи решили оставить Академию, но он убедил всех завершить обучение. В результате ученическая выставка пейзажистов стала триумфом Куинджи-педагога. Летом Куинджи вывозил своих учеников в свое крымское имение, а в апреле 1898 года повез всех своих воспитанников за границу на собственные средства. Он был убежден, что именно так должен расходовать свой капитал. Деньги шли на поощрение молодых талантов.

На этом завершилась недолгая деятельность Куинджи на педагогическом поприще, но своих учеников он не оставлял без помощи и поддержки до конца жизни. «Кругом такая нищета, что не знаешь, кто сыт, кто нет… Ведь они сидят, пишут, ведь только мы знаем, как это трудно. Картины совсем мало кому нужны, а их мало кто знает…» - говорил Куинджи. Когда друзья однажды упрекнули Куинджи, что он зря тратит деньги, он ответил: «А вы забыли, как сами были в таком положении?».

А.И.Куинджи с группой своих учеников, 1896 год.

В 1901 году, впервые после двадцатилетнего затворничества, Куинджи решил показать свои работы избранным зрителям. Среди них были ученики, старый друг художника Д.И.Менделеев, пейзажист А.А.Киселев, архитектор Н.В.Султанов и журналисты. Куинджи выставил в мастерской четыре картины: «Вечер на Украине», «Христос в Гефсиманском саду», «Днепр», новый вариант «Березовой рощи». Первые зрители стояли у холстов пораженные. Такая реакция была для Куинджи самой желанной. Он открыл двери мастерской, и в дом художника хлынул поток – друзья, журналисты и простые люди. На Куинджи лавиной обрушились новые статьи, но на этот раз критики рассыпались в комплиментах, об увиденном рассказывали, как о чуде. Живописец позже рассказывал: «Пережил такое, чего не хочу переживать до смерти. Как будто на кресте распят был».

Христос в Гефсиманском саду

Все чаще и чаще в его творчестве появлялись работы глубокого драматического начала, точно передающие душевное состояние художника. Не случайным представляется обращение Куинджи к жанровой картине, драматическому евангельскому сюжету. «Христос в Гефсиманском саду» - произведение‚ в котором отчетливо прозвучала тема одиночества, обреченности человека, вступившего в конфликт с обществом. Сюжет картины решался художником пейзажными средствами. Композиция произведения, драматургия темы разрабатывались достаточно прямолинейно: одинокая фигура Христа, залитая лунным светом, была расположена в центре, преследователи Христа были изображены в тени. Усиливая трагический накал сцены, художник резко сталкивал дополнительные цвета: задний план был написан в холодных сине-зеленых тонах, передний - в теплых коричнево-красноватых. В фигуре Христа краски вдруг загорались голубыми, желтоватыми, розоватыми оттенками. Столкновение добра и зла художник передал, противопоставляя свет и тень.

Обращение мастера к тематической картине – эпизод в его творческой биографии. Художник мог в пейзаже выразить самые разнообразные чувства. Но все же главные замыслы Куинджи в работе над пейзажем сводились к передаче величия и вечной красоты природы. Художник искал в окружающем его мире явления, которые поражали бы зрителя. Этим объясняется особое пристрастие Куинджи к изображению закатов. «Красный закат» был написан художником в сложнейших градациях красного цвета - от коричневато-бурых тонов земли переднего плана до полыхающих оттенков розового, малинового, фиолетового в небе. В «Закате в степи на берегу моря Куинджи заставлял звучать мощный цветовой аккорд, состоящий из бледных оттенков желтого, голубоватого, розоватого через желтые, красные, синие, фиолетовые тона неба, переходящие в насыщенные зеленые, бурые, коричневатые краски земли. «Закаты» Куинджи многозначны: они то отражают элегическую грусть созерцателя при виде угасающего светила, то бурны и экспрессивны.

Закат в степи на берегу моря

После дождя. Радуга

Отстранившись от преподавания в Академии художеств, Куинджи до конца жизни оставался членом ее совета. Он активно вмешивался во все текущие дела, отстаивая свои взгляды с резкостью и нетерпимостью по отношению к противникам. Его темпераментные выпады на собраниях совета привели к ссорам со многими друзьями. Куинджи продолжал всячески помогать молодым художникам. В 1904 году он выделил на поощрение талантливой молодежи фонд в сто тысяч рублей, который предназначался для ежегодной выплаты премий ученикам Академии художеств. Так появился конкурс имени Архипа Ивановича Куинджи. Первая конкурсная весенняя выставка открылась в 1905 году. Но она не могла служить тем идеям, которые вынашивал Куинджи. Он мечтал об объединении, где все художники были бы равны и могли творить свободно, без оглядки на вкусы заказчиков. В 1908 году ряд живописцев - участников академических выставок - решили создать новое общество, в которое Куинджи предложил вложить свой миллионный капитал. В него вошли Н.К.Рерих, А.А.Рылов, А.А.Борисов, Н.П.Химона, В.И.Зарубин, В.Е.Маковский, В.А.Беклемишев‚ А.В.Щусев и другие художники. Таким образом, ядро будущего объединения составляли ученики Куинджи. Собственно, это был своего рода «профсоюз» художников, который должен был оказывать материальную и моральную поддержку нуждающимся, организовывать выставки, строить выставочные помещения. К 1910 году в Обществе состоял сто один человек. К сожалению, за годы своего существования объединение так и не превратилось в сплоченную организацию. Мечте Куинджи о творческом единении художников, о слиянии всех в одну семью не суждено было осуществиться.

В 1909 году у Куинджи начала развиваться тяжелая сердечная болезнь.

Одна из последних фотографий Куинджи.

В период улучшения весной 1910 года Куинджи отправился в свое крымское имение, но в дороге он почувствовал себя настолько плохо, что вынужден был остановиться в Ялте. У него началось воспаление легких, его мучили изнурительные приступы удушья. В угрожающем для жизни состоянии Куинджи перевезли в Петербург. Страдания художника были невыносимы. Рерих, Зарубин, Рылов дежурили возле учителя, сменяя друг друга. 11 июля 1910 года Архип Куинджи скончался. Квартира его поразила всех своей скромностью, зато количество этюдов, хранившихся в мастерской, было огромно. По завещанию Куинджи весь его капитал и все художественное наследие были переданы обществу, носившему имя художника.

День прощания с Архипом Куинджи.

Архип Куинджи был похоронен в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры.

Текст подготовил Андрей Гончаров

Использованные материалы:

Материалы сайта www.art-assorty.ru
Текст статьи Марины Ярдаевой

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости , не могут оставлять комментарии к данной публикации.

(15(27) января 1841, местечко Карасу(Карасёвка), сейчас — Мариуполь, Украина — 11(24) июля 1910, Санкт-Петербург) — выдающийся русский художник, мастер пейзажа. Известен также благодаря своей благотворительной и преподавательской деятельности. Учитель Николая Рериха. Создал прецедент, устроив в 1880 году выставку одной картины(«Лунная ночь на Днепре») — первую в истории российской живописи.

Особенности творчества художника Архипа Куинджи: Пейзажи Куинджи нередко строились на контрасте света и тени, в первую очередь он считался гениальным колористом.

Известные картины Архипа Куинджи: «Лунная ночь на Днепре », «Березовая роща », «Ночное ».

Если бы Архип Куинджи жил в наши времена, его, наверняка, приглашали бы вести мотивационные семинары и читать лекции на тему« Как сделать себя самому». Рано осиротевший сын сапожника, он приехал в Петербург с пустыми карманами и стал к 40 годам миллионером. Провинциал-самоучка, над чьей техникой рисования потешались столичные снобы, довольно быстро завоевал славу главного русского пейзажиста. У Куинджи была железная хватка. Если он видел цель, то не останавливался, пока не добивался своего: по выражению Репина, «буравил землю насквозь» . Пожалуй, за всю свою жизнь он проиграл лишь одно сражение — с мироустройством. Безнадежный идеалист Куинджи верил, что мир можно сделать лучше. И не жалел ради этой утопической задачи ни денег, ни времени, ни здоровья.

В последние годы, уже тяжко больной, Куинджи заметно охладел к тому, что принято называть человеческой цивилизацией. Он часто бывал мрачен, впадал в раздражение по пустякам. Этот, некогда несгибаемый человек, уходил разочарованным. Куинджи казалось, что изменить мир ему так и не удалось. А оставлять дела неоконченными он не любил, да и не умел.

Защитник

Архип Куинджи родился в поселке близ Мариуполя в семье сапожника и хлебопашца Ивана Христофоровича. Его родители умерли, когда Архипу было пять — приглядывали за мальчиком тетка и старший брат. Он рос крепким пареньком. Обыкновенно улыбчивый и добродушный, он делался страшен, если кто-нибудь при нем обижал кошку, щенка или, упаси господь, птицу. В такие моменты коренастого, не по годам мускулистого мальца боялись даже подростки. Позднее Куинджи скажет: «С детства привык, что я сильнее и помогать должен» . И всю свою жизнь проживет, не отступая от этого правила.

Пока же Архип учится — сначала в «вольной школе»(где« преподает» малограмотный грек из местных), затем в городской. Юный Куинджи был равнодушен к наукам, зато рисовал, как одержимый.

Первая персональная выставка Куинджи состоялась, когда ему исполнилось 11. Архип работал на строительстве церкви и некоторое время жил на кухне своего нанимателя. Само собой, стены кухни были сплошь расписаны углем. Хозяева не возражали и даже приглашали« на вернисаж» соседей. Публике также были представлены гроссбухи и книжки по приемке кирпича, изрисованные юным дарованием вдоль и поперек. Особым успехом пользовался портрет местного церковного старосты. С тех пор все жители поселка(кроме, разумеется, церковного старосты) раскланивались с парнишкой, как со знаменитостью.

В 15 лет Куинджи устроился прислуживать в дом зажиточного хлеботорговца, и тот, заметив его страсть к рисованию, посоветовал ехать в Феодосию к самому Айвазовскому . Слухи об отзывчивости мэтра оказались преувеличенными: учить Куинджи он отказался. Впрочем, Айвазовский доверил ему покрасить свой забор. С таким резюме, не сомневался Куинджи, ему одна дорога — в Петербургскую Академию художеств.

Один дома

Академия не сразу распахнула Архипу Куинджи объятия. Его несколько раз отвергали, однажды — единственного из 30 экзаменовавшихся. В конце концов, за картину« Татарская сакля» ему присвоили звание« неклассного художника», от которого Куинджи отказался, попросив взамен разрешения быть вольнослушателем. Так в 1868 году 28-летний художник, наконец, был зачислен в Академию.

Куинджи бросил учебу, дойдя до натурного класса. Дело было не во влиянии передвижников, которые в те годы были отчетливой оппозицией« академикам»(к слову, из общества передвижников Куинджи также вышел, продержавшись там пять лет). И даже не в том, что упрямого свободолюбивого самоучку стесняли какие-либо рамки, будь то замшелая академическая программа или новаторский остросоциальный курс передвижников.

Просто Куинджи рано понял, что творчество — это дорога, в которой ему ни с кем не по пути. Он не был отшельником. Он мог часами ожесточенно спорить с Репиным , Крамским или Васнецовым о задачах искусства, природе гения и прочих туманных материях. Но когда рассеивался табачный и пороховой дым, Куинджи оставался один на один с холстом. В такие моменты его не интересовали ни советы менторов, ни мнение товарищей, ни реакция публики. Это сознательно выбранное творческое одиночество многие проводили по ведомству причуд, а иногда и принимали за слабость. Впервые(Куинджи еще был тогда студентом) он исчез« с радаров» примерно на год: не появлялся в Академии, не выставлял своих работ, не принимал участия в дружеских пирушках и дебатах. Однокашники считали, что Архип, не справившись с бедностью, опустил руки, уехал домой. Пока Федор Буров не встретил Куинджи в одном из петербургских фотоателье, где тот подрабатывал ретушером. Виктор Васнецов тотчас отправился к Куинджи, чтобы уговорить его вернуться, не бросать живопись. Напрасный труд — Куинджи ни на день не прекращал писать. Напротив, вдали от дискуссий и «компетентных мнений» ему работалось наиболее плодотворно.

По-настоящему грандиозный успех пришел к нему в 1880-м: картина« Лунная ночь на Днепре » стала настоящей сенсацией. Беспрецедентную выставку одной картины, устроенную в Обществе поощрения художеств, сопровождал невиданный ажиотаж. Публика толкалась в километровых очередях, критики захлебывались от восторга. Отныне даже недоброжелателям стало ясно, что как бы наивно ни было рисование Куинджи, как колористу ему нет равных. Он сделался знаменит в Европе и укрепился в звании главного русского пейзажиста.
А в 1882-м он «исчез» снова — на этот раз, на добрые двадцать лет. На пике славы и формы Архип Куинджи отстранился от светской и общественной жизни, довольствуясь обществом жены и самых близких друзей. И не выставлял своих новых работ до начала XX века.

Бёрдмен

К 1890-м Куинджи разбогател. Причем основным источником богатства стали не картины(они продавались и продавались неплохо), а довольно рискованные операции с недвижимостью. Архип Куинджи купил, а затем выгодно перепродал несколько доходных домов на Васильевском острове. Кроме того, за 30 тысяч он приобрел в Крыму участок земли, который уже в начале XX века оценивался в миллион.

Обстановка в его жилище осталась столь же скромной, как в студенческие годы. В доме не было прислуги, на обед подавали самую простую и не слишком обильную пищу. Зато с детства усвоенное правило« я сильнее и помогать должен», приобрело новые масштабы. Куинджи буквально раздавал свои деньги направо и налево. «Ведь вы знаете, что делается? Кругом такая нищета, что не знаешь, кто сыт, кто нет… Идут отовсюду, всем нужно помочь…» — оправдывал он свою« расточительность». Сотнями тысяч он жертвовал на благотворительность, на премии для начинающих художников и устройство вернисажей. Куинджи не был тщеславен и ничего не требовал взамен. Случалось, услышав в разговоре, что кому-то приходится туго, он смущенно передавал деньги через знакомых со словами: «Я с ним незнаком, мне неловко, так вы… Вы это передайте ему» . Впрочем, помогал Куинджи не только бедствующим коллегам — отказа не знали ни окрестные бродяги, ни начинающие изобретатели, ни обычные проходимцы. Слава о щедрости Архипа Ивановича неслась по всему Петербургу, и очереди из страждущих не было конца. Доходило до того, что жене Куинджи — Вере Леонтьевне — приходилось вести« канцелярию по принятию прошений».

Особой благосклонностью Куинджи пользовались его любимые птицы. Его любовь к ним даже становилась предметом карикатур в прессе, а за Куинджи прочно закрепилось прозвище« птичий доктор». Он мешками закупал для птиц зерно, часами просиживал на крыше, «разговаривая» с голубями и очень гордился тем, что однажды собственноручно сделал трахеотомию задыхавшейся вороне, которая после операции еще долго и счастливо жила в его доме.

В тылу врага

В 1894 году Архип Куинджи вышел из тени в новом амплуа. Вице-президент Академии граф Толстой приглашает его возглавить пейзажную мастерскую. Для Куинджи вернуться в Академию в звании профессора — возможность сломать все те образовательные стереотипы и штампы, против которых он бунтовал еще в передвижнический период. Педагогические методы Куинджи были не новаторскими, а, скорее, революционными. Он опекал своих студентов ревностней, чем голубей и галок. Куинджи-профессор был всегда готов прийти на помощь не только как наставник, но и как друг или даже отец. Его ученик Николай Рерих вспоминал: «Как и в старинной мастерской, где учили действительно жизненному искусству, ученики в мастерской Куинджи знали только своего учителя, знали, что ради искусства он отстоит их на всех путях, знали, что учитель — их ближайший друг, и сами хотели быть его друзьями. Канцелярская сторона не существовала для мастерской. Что было нужно, то и делалось…» .

Куинджи возил своих питомцев в музеи Вены, Дрездена, Парижа. Карабкался впереди всех по крымским горам. Если в поездке во время обеда кто-то заказывал дорогое блюдо, Куинджи настаивал на том, чтобы такое же подали каждому(счет он, разумеется, оплачивал из своего кармана). Нужно ли говорить, что в мастерской он был таким же утопистом и демократом?

Студенты боготворили Куинджи, академические результаты его мастерской были завидными.

А в 1897-м посеянные Куинджи ростки свободомыслия привели к закономерному результату: студенческой забастовке и отставке профессора.

Куинджи остался в Совете Академии. Еще несколько лет он пытался вводить реформы, занимался благотворительностью, учредил Общество художников, которое надеялся превратить в «новую Академию». Но инцидент 97-го надломил этого железного человека — он все чаще предпочитал компаниям общество птиц, жаловался на боли в сердце. Летом 1910-го Архип Куинджи умер в Петербурге.

По рассказам близких, перед смертью он с несвойственным ему пессимизмом говорил о религии, политических доктринах, «моральном прогрессе человечества». Куинджи казалось, что ему не удалось изменить к лучшему ни искусство, ни Академию, ни, тем более, мир.

В день похорон к многочисленной процессии присоединилось немало нищих, бродяг, оборванцев — тех, кому Куинджи не раз помогал не умереть от голода. Они, наверняка, могли бы поспорить.



просмотров